Говорю это ей, а сам ловлю себя на мысли, что в данной ситуации я бы не отказался пропустить эпизод с ухаживаниями и сразу перейти к горизонтальному этапу. Потому что буквально за несколько дней эта женщина меня довела до предела терпения.

– Это еще и возможность просто пообщаться по душам, – продолжаю. – Мне показалось, что вы можете быть интересной собеседницей.

– А я вижу. И другие люди могут подумать бог весть что!

– Например? Что мы с вами спим? Вы же, вроде, уже доросли до возраста согласия и женщина свободная.

– Я вдова, – цедит сквозь зубы ледяным тоном.

– И что? – повышаю голос. Тормоза отказывают. – Вы до сих пор верность мужу храните?

Щелчок пощечины рикошетит эхом от металлических стен модуля. Голову резко мотает в сторону, а щеку обжигает болью.

Ошарашенно замираю, медленно переводя на Викторию взгляд. Она тяжело дышит и испуганно одергивает руку. Бледнеет под моим взглядом и вспыхивает фиолетово-красными пятнами от переизбытка эмоций.

– Идите спать, Виктория Викторовна, – устало выдыхаю, отворачиваясь к столу. – Чтобы до вечера вас глаза мои не видели.

Вика не медлит ни секунды и пулей вылетает из модуля, громко хлопнув дверью.

Со вздохом опускаюсь обратно в свое кресло.

Мне кажется, что Виктория использует свое вдовство как щит. Но что, если она правда все еще любит своего покойного мужа?

Я первый ударил ниже пояса. Я просто не привык, что от меня как от спидозного шарахаются женщины. И да, я очень ревнивый и привык во всем быть лучшим из лучших. Только мои амбиции обычно относились к работе, а не к женщинам.

Несколько секунд медитирую на коньяк, а затем срываю с горлышка бутылки защитный колпачок.

23. Дискотека

Влетаю в свою палатку и только тогда перевожу дыхание. Даже не помню, как добралась сюда. Перед глазами стоит мутная пелена, а в висках долбит пульс. Меня всю трясет от злости.

– Вик, что случилось? – оборачивается Ира от своей тумбочки.

– Ничего! – рявкаю, не ожидав ее тут увидеть, и, схватив с кровати свои вещи, быстро выхожу обратно.

– Максим! – зову громко, увидев нашего санитара, собирающегося зайти в палатку для рядового состава.

– Слушаю, Виктория Викторовна, – подбегает он ко мне.

– Мне помыться надо, – киваю на баню. – Покарауль.

Максим дежурил вместе со мной и, видимо, уже собирался лечь спать, но все же покорно соглашается. В бане нет задвижек. Не положено. Поэтому, когда моются женщины, снаружи выставляют кого-то из солдат вместо часового. Обычно, дневального, но со своим санитаром мне как-то спокойнее.

С остервенением тру тело жесткой мочалкой. Мне хочется физически смыть с себя этот разговор с Юрием Сергеевичем, вычеркнуть его из памяти. Не понимаю, почему мужчины обычное человеческое отношение всегда воспринимают как слабость? Стоит только поверить, что мужик адекватный, как от него обязательно прилетает доказательство того, что ты ошибаешься.

А я уж было прониклась тем, с каким достоинством он принял свалившееся на него известие о задержке. Проявила участие на свою голову! Принесла этот чертов коньяк. А он, быстрый, ничего не скажешь, сразу решил воспользоваться ситуацией. А получив отказ, повел себя как уязвленный мудак.

Увы, даже прохладная вода не помогает успокоиться. Возможно, именно потому, что, несмотря на наше постоянное противостояние, все это время он вел себя как джентльмен. Тем неожиданнее разбились розовые очки.

Практика в очередной раз доказала: мужчинами очаровываться опасно.

Выхожу из бани абсолютно неудовлетворенная и обессиленная.

– С легким паром! – получаю широкую улыбку от санитара.

– Спасибо, Максимка, пошли уже спать, – слабо улыбаюсь ему в ответ, и мы вместе идем в сторону палаток.

Упав на свою кровать, закрываю глаза, но заснуть не могу. Сажусь и беру в руки вязание, но как назло, вместо успокаивающего эффекта, который обычно приносят мне пряжа и спицы, сегодня и они меня жутко бесят. То соскальзывают петли, то рвется нитка. Не получая никакого удовлетворения, чувствую, как меня наконец-то начинает клонить в сон. Зевнув, откладываю спицы и, боясь упустить миг расслабленного состояния, быстрее падаю на кровать, поудобнее устроившись на жесткой подушке.

Снится кошмар. Будто меня парализовало прямо во время операции: я пытаюсь шить одной рукой, а вторая висит как плеть, и немеет половина лица.

– Вика… Вика, проснись! – подбегает ко мне Ира и трясет за плечо.

Испуганно вздыхаю и просыпаюсь, глядя на взволнованную подругу.

– Что случилось? – со стоном сажусь на кровати, чувствуя, как затекла шея от длительного лежания в неудобной позе. Голова гудит так, будто я пила.

– Вик, прости, что я тебя разбудила, но, кажется, нужна твоя помощь.

– Что стряслось? – тут же встаю и начинаю сжимать-разжимать кулаки, чтобы онемевшие конечности побыстрее пришли в тонус. Затекло все.

– Юрий Сергеевич какой-то странный, – Ира понижает голос, будто боясь, что нас услышат. – Я не понимаю, что происходит.

– Ну пойдем, – кошусь на нее, накидывая китель.