У меня в голове крутилось и то, не выйдет ли мне боком, то что я отказалась от денег. Но я как-то не привыкла брать деньги, особенно когда ты точно не знаешь за что. Не знаю, как это было у Саломеи, но в моей прошлой жизни, предлагали много, но никогда не брала.

Всё очень странно получилось. Для меня всё было в первый раз, хотя моё восприятие накладывалось на то, что хранила память Саломеи. Разница была не очень большая. Просто многие вещи для меня были не просто новыми, а шокирующе новыми.

Мысли снова вернулись к Гюль, и почему-то стало важным помочь Гюль родить. Хотя я бы на её месте не спешила, пару лет вполне можно подождать, а там, глядишь, и Хатидже успокоится. Надо бы Фатиму расспросить, может быть, она знает, что там за правила в гареме и почему Хатидже так нервничает.

С учётом странной просьбы Хатидже мне вдруг стало понятно, почему сегодня меня отправили к рабыне. Затем, что в гареме Хатидже — главная. И если она не захочет, чтобы лекарь, в данном случае целительница в моём лице, кого-то осматривала, то так и будет. Она решает. И сегодня всем это было продемонстрировано.

И только Гюльбахар решилась проигнорировать посыл Хатидже. Намеренно ли она это сделала? Я вспомнила немного наивное, юное лицо Гюль. Не похоже было, чтобы она что-то делала настолько продуманно. Хотя — что я знаю о гаремных интригах?

Карета уже выехала из города и теперь не настолько быстро, чуть медленнее, поднималась в гору. Я приоткрыла занавеску — здесь, где риск любопытных взглядов был практически минимален, можно было позволить себе немного свежего воздуха.

На подъёме было несколько поворотов, и на одном из них я услышала приближающийся звук копыт, звонкий, сопровождающийся глухими ударами разлетающихся из-под копыт камней. Я не отпрянула от окна, совершенно растерявшись, и, возможно, именно поэтому мне удалось увидеть того, кто проскакал мимо. Но и он зацепился за меня взглядом.

Это не был турок. Не был араб или сарацин, хотя в городе я сегодня в основном таких и видела в ту щёлочку, которую могла себе позволить из окна кареты. Это был мужчина славянской внешности, русые волосы, светлая кожа и синие глаза.

Как я поняла, что они синие? Не знаю. Контакт глазами длился долю секунды, не больше. Но, наверное, сначала я увидела форму, золотые, блестящие пуговицы с двуглавым орлом, а потом взгляд быстро скользнул по лицу, совершенно европейскому, даже без следа смуглости, и вот эта европейская чуждость меня и зацепила.

Любопытно, кто это может быть и откуда он едет. Там, на горе, не так много жилья. Я, правда, не знаю всех соседей, может, кто-то из русских аристократов укрывался в горах во время моровой болезни, и этот офицер был при них. Или он их просто навещал.

Через некоторое время я уже и думать о нём забыла, ехала, а скорее боролась с подступающей к горлу тошнотой, потому что меня укачало. А ещё я была голодная. Даже на память пришло воспоминание, что раньше Саломея ела в гареме. Почему я сегодня уехала оттуда голодной?

Мне даже пришло в голову, что, возможно, это было наказание со стороны Хатидже за то, что не всё получилось так, как она задумала. А может, надо было просто попросить — и меня бы покормили.

Наконец я вылезла из кареты, сказала вознице, чтобы он ждал меня завтра в то же время, что и сегодня, и прошла в дом. В доме вкусно пахло печёными овощами и мясом. Теперь мы с Фатимой могли себе позволить мясо.

— Как вкусно пахнет! — сказала я. — Я такая голодная!

Фатима посмотрела на меня:

— Что, ханым, нынче в гареме не кормят?

— Мне не предложили.

Фатима нахмурилась:

— Плохой знак. Ты видела старшую жену?

— Да, Фатима, я видела. Помоги мне помыть руки. И я очень хочу есть — просто упаду сейчас, как я хочу есть!

Фатима улыбнулась:

— Да мне теперь снова надо тебя откармливать, ханым. Если уж в гареме тебя кормить не будут, то тебе надо есть в два раза больше.

После того, как и мясо, и котлеты были съедены, Фатима внимательно взглянула на меня и сказала:

— Ну вот, теперь, ханым, я могу тебе сказать...

И тон у неё был такой заговорщицкий, что я бы удивилась, если бы не испугалась. Почему мне стало страшно? Что такого может мне сказать Фатима, если она не стала говорить до того, как мы поели?

— Говори.

— Сегодня приезжал человек. Сказал, что его послал русский посол.

Я вдруг вспомнила мужчину, который проскакал мимо моей кареты, и описала его Фатиме.

Фатима покачала головой и расстроенно произнесла:

—Я почти не запомнила его... Высокий, красивый и широкоплечий, но в моём разумении, русские все такие, — потом Фатима посмотрела на меня долгим взглядом и, усмехнувшись, добавила: — Тебе бы понравился, ханым, не сомневаюсь, он спешил, зато оставил письмо.

А вот это было уже интереснее.

— Давай.

Письмо было написано на хорошей гербовой бумаге, что свидетельствовало о том, что это не просто так, это документ от большой империи. Письмо было от некоего Алексея Дмитриевича Вельяминова, посла Русского дома в Стамбуле. Он писал:

«Милостивая государыня Саломея Гольдинова!