Взглянув в медицинскую сумку, я вдруг поняла значение палочки, вырезанной в виде небольшой гантели — тонкой, но прочной и хорошо отполированной. «Боже мой, — подумала я, — с чем приходится работать...» Это было местное «обезболивающее».

Я протянула эту палочку рабыне и объяснила, что с ней делать. Она взяла её в рот и сжала зубами.

Мне было сложно. Хотя руки у Саломеи были довольно ловкие, но всё же я привыкла оперировать скальпелем, здесь же инструмент был больше похож на ланцет. Но осознание того, что молодая женщина терпит боль и чем дольше я буду ковыряться, тем дольше ей придётся это терпеть, помогло мне мобилизоваться и сделать операцию в три раза быстрее, чем я бы сделала её в своём времени, используя свои инструменты.

Уже через полторы минуты я начала сшивать рану, и после намазала рану обеззараживающим раствором из травяной настойки, понимая, что процент содержания спирта в ней весьма мал. Нужно больше, а для этого нужна качественная перегонка. И если я хочу, чтобы мои пациенты выживали, я должна этим заняться.

Я забинтовала ногу и вытащила палочку изо рта практически впавшей в беспамятство женщины.

Хатидже, которая всё время операции находилась здесь, безотрывно глядя на мучения женщины, спросила:

— Равшана, как ты?

Это не было похоже на сострадание к человеку, которого ты любишь. Она как будто впитывала в себя мучения женщины. Словно ей нравилось то, что происходит.

Слабым голосом рабыня ответила:

— Спасибо... Хорошо.

— Теперь ей надо поспать, — сказала я, опасаясь, как бы Хатидже не потащила рабыню к себе, —завтра я приду на перевязку.

Мы с Хатидже пошли обратно, и она хотела отправить меня домой. Я удивилась, что больше никого осматривать не надо, но кто я, чтобы спорить со старшей женой. Она позвала одного из евнухов, и он пошёл провожать меня на выход, как вдруг у выхода меня перехватил другой:

— Саломея-ханым, Гюльбахар-катын просит тебя посетить её.

Я даже не стала оборачиваться на евнуха, которого отправила со мной Хатидже, и пошла за тем, кого прислала любимая жена султана.

Гюльбахар оказалась очень приятной и очень молодой женщиной. Я даже побоялась спрашивать её возраст. В отличие от Хатидже, у Гюль явно была развита эмпатия. Она спросила про ту же Равшану, и я почувствовала, что она искренне сопереживает рабыне.

— Как твои дела, Гюль? — спросила я её, вспомнив, что с ней Саломея практически находилась в дружеских отношениях.

— Я надеюсь, что в этот раз Всевышний подарит мне ребёнка, — сказала она. — Я всё делала, как ты сказала. После встречи с султаном я лежала на животе, не вставая до утра. Я надеюсь, что его семя прорастёт во мне.

— Давай я посмотрю тебя.

Я прощупала шейные лимфоузлы, молочные железы, посмотрела по косвенным признакам уровень гемоглобина, слизистые. Девушка была здорова, на первый взгляд никаких предпосылок к тому, что беременности не будет, не было. Но надо было проверить глубже. У меня не было анализатора, чтобы взять анализ крови, посмотреть группу, резус-фактор и совместимость с султаном.

Я обнадёжила её, сказав, что мы будем наблюдать, попросила пока не употреблять аллергенные продукты, не есть острого — всего того, что может вызвать непроизвольные спазмы, и пошла на выход.

Когда я выходила из гарема, меня позвала Хатидже, каким-то образом оказавшаяся у выхода, и у меня создалось впечатление, что она меня поджидала:

— Ты ходила к Гюльбахар? Как у неё дела? — спросила Хатидже.

Я удивилась: они живут в одном гареме, почему она спрашивает?

— Гюльбахар чувствует себя хорошо.

— Она беременна? — наконец, Хатидже задала именно тот вопрос, который её интересовал.

— Я не знаю. Она может быть беременна, а может быть и нет. На таких ранних сроках беременность сложно определить.

Я чуть было не добавила: «Без специальных инструментов».

— Я так переживаю за неё, — сказала Хатидже. — Если она вдруг забеременеет, ты же скажешь мне, Саломея?

И Хатидже сняла с пояса увесистый кошель, в котором что-то звякнуло.

— Благодарю тебя, Хатидже, — сказала я, но не стала брать кошель. — Султан хорошо оплачивает мне услуги. Побереги свои деньги, может быть, тебе они будут нужнее.

Я заметила, как в глазах Хатидже сверкнул нехороший огонёк, но мне кажется, я начала понимать, что происходит, именно поэтому я отказалась брать деньги.

— Завтра я буду ждать тебя, Саломея.

Я поклонилась, слегка улыбнулась и подтвердила, что обязательно буду.

Глава 6

Хатидже напомнила мне львицу — крупную, сильную, и опасную. Гюль по сравнению с ней была легконогой антилопой, вся такая светлая, юная, и добрая.

Почему Хатидже так переживает из-за того, что Гюльбахар может родить сына? Ведь пока он вырастет — сколько лет пройдёт? А её сын уже взрослый, признанный наследник. Что же у них не так?