По Фатиме была отдельная история. Она попала в семью Гольдиновых когда они ехали в Истамбул. Её продали родственники, вернее не совсем родственники, а брат её мужа, в семье которого Фатима жила после смерти мужа.

Фатима и сама была рада, что её продали, потому что в семье её считали приживалкой и выполняла она там самую чёрную работу, обслуживая двух жён бывшего деверя, его детей и его мать.

Так что, когда Фатима говорила, что только она осталась у Саломеи, это была чистая правда, потому что ни у Саломеи, ни у Фатимы, никого больше не было.

Но спустя две недели стало ясно, что жизнь с Истамбуле дорогая и, чтобы двум женщинам прожить нужны деньги, и когда встал вопрос: «Что делать?» Ответила Фатима:

- Идти в гарем.

Я нашла записи, которые вела Саломея и поблагодарила пусть и ничего не понимающую во врачебном деле, но весьма аккуратную и обладавшую неплохим почерком женщину.

В гареме у Саломеи было несколько постоянных пациенток, но выделялись из них две. Гульназ – любимая жена султана, у неё уже был один выкидыш, но очень хотела родить сына султану. И Хатидже, катын-эфенди, старшая жена, мать наследника.

Что-то меня царапнуло в этом. Старшая жена, мать взрослого сына, и любимая жена, желавшая родить сына. Идти в гарем было страшно, но ещё страшнее было оказаться в чужой стране, а для меня ещё и в чужой реальности без средств, и защиты.

Поэтому Фатима отправила крестьянского мальчишку, чтобы тот разведал обстановку, а заодно сообщил Советнику, что Тадеуш Гольдинов почил, но его жена, отсидевшись в горах жива-здорова и готова приступить к работе.

Видимо, в гареме меня тоже ждали, потому что буквально на следующий день прислали карету, чтобы я доехала до дворца султана, а вернее до той его части, где находился гарем.

Значит…

Выбора у меня больше не было, держитесь, хирург Ручейкова едет на вызов.

Визуализация

Вот так вот пришла в себя в новой реальности Саломея (Ручейкова Светлана Игоревна, хирург-травматолог)

Вот такая действительность окружала Саломею

Глава 4

Одевалась я с помощью Фатимы, которая заставила натянуть самое закрытое моё платье, да ещё и достала вуаль. Да ещё достала никаб.

— Зачем никаб? — спросила я, вспоминая, что Саломея не носила его, даже когда передвигалась по городу. Вроде как европейским женщинам это было не обязательно.

Но аргумент Фатимы был железным:

— Это раньше ты была мужняя жена, Саломея-ханым, а теперь у тебя нет мужа. Поэтому никаб — это твоя защита. Когда ты войдёшь в гарем, ты можешь его снять, но в пути, и, если выйдешь на улицу, помни, пока никаб на тебе, никто тебя не тронет.

Ещё до того, как я собралась в гарем, я провела инвентаризацию того, что было у мужа Саломеи из профессиональных вещей. Часть медицинских инструментов, пусть и была допотопной, но это было лучше, чем ничего. Я их прокипятила, чем вызвала недоумение со стороны Фатимы. Но, увидев сегодня, как Фатима перекладывает их голыми руками в лекарскую сумку, я поняла, что всё было зря.

Через час тряски по дороге, ведущей вниз, а потом, ещё немного по булыжникам, которыми были уложены улочки в городе, мы подъехали к воротам дворца султана.

Город был чистым, насколько мне удалось увидеть из окна кареты. Высовываться тоже не рекомендовалось, поэтому я смотрела в щёлочку из-за шёлковой занавески. Пахло нагретым камнем и морем.

Было жарко, но мой организм, надорванный болезнью, впитывал в себя этот жар, как целительный бальзам, я всё время мёрзла, видимо, из-за отсутствия жирка, и мне было хорошо.

Карета, которую за мной прислали, что-то да значила, потому как, безо всякой проверки прямо в карете меня пропустили в ворота. Но вот во внутреннем дворе, откуда был вход в женскую часть дворца, мне пришлось выйти из повозки.

И здесь я уже могла снять никаб. Со мной здоровались, мне улыбались, похоже, что Саломею здесь знали. Я понадеялась на то, что знали её не очень хорошо, а потому не смогут сразу определить произошедшие изменения.

Я пошла вперёд за мужчиной, который обладал тонким голосом и рыхлым телосложением. «Наверное, это и есть пресловутый евнух», — подумала я и как врач сильно пожалела искалеченного мужчину, который, кстати говоря, выглядел вполне довольным жизнью.

Мы шли по коридорам, и гарем был ровно таким, каким он явился мне в воспоминаниях Саломеи. Не роскошь, которую показывали в сериале, а душные, сильно пахнущие благовониями тёмные коридоры, из которых уходили ответвления в покои и комнаты, там жили жёны султана.

Пришло воспоминание, что в этом гареме, в верхней его части, живёт около пятидесяти женщин. Есть ещё нижняя часть, и там больше ста пятидесяти женщин, не только те, кто когда-то считался наложницей, но и верные рабыни жён султана.

А есть совсем нижний ярус, где доживают свою жизнь те, кто в силу возраста или положения, теперь достоин лишь прислуживать тем, кто в верхнем гареме.

Насколько я вспомнила, у каждой свободной женщины был выбор, можно было вернуться в семью, но многие оставались здесь.