— Да.

— Точно?

Она кивает, едва заметно.

— Я держу тебя, — шепчу я.

И она остается на месте. Даже когда идут титры, и экран темнеет.

— Ты выжила, — говорю я.

— Едва, — выдыхает она.

Гроза стихает, но мы не двигаемся.

Мы разговариваем. Тихо и непринужденно.

Сначала ни о чем: о худших свиданиях, любимых начинках для пиццы, странных детских страхах.

Но потом разговор заходит о другом.

Энди рассказывает, как папа учил ее кататься на велосипеде, как в детстве называл ее Букашкой. О персиковом пироге ее мамы – о том, что сколько бы раз она ни пыталась его испечь, у нее ни чего не получалось.

А я просто слушаю. Впитываю каждое слово.

— Ты не так часто говоришь о родителях, — произношу я спустя какое-то время.

Ее голова лежит на моей груди.

Я перебираю ее волосы.

— Так меньше чувствуешь боль, — бормочет она.

Я киваю.

— И все же. Мне нравится слушать о них.

Энди поворачивает голову и смотрит на меня, и в ее взгляде читается что-то безошибочно мягкое.

— Почему ты такой?

— Какой?

— Хороший.

Я фыркаю.

— Ты не все про меня знаешь.

— Я знаю достаточно.

Она меняет позу, поворачиваясь ко мне, поджав под себя одну ногу.

— Меня это пугает, — говорит она голосом, едва превышающим шепот.

— Что именно?

— Ты. Это. Потребность в ком-то.

У меня перехватывает горло.

— Я никуда не исчезну.

Энди подается вперед, ее губы задевают мои.

— Не давай пустых обещаний.

— Я и не даю.

Ее рука находит мою под пледом, и она переплетает наши пальцы.

— Хорошо, — говорит она так тихо, что я едва ее слышу.

И вот тут, в мягком свете угасающей грозы, я понимаю.

Я по уши влип.

И не хочу выбираться.

Глава двадцать пятая

25

СИТУАЦИЯ

Энди

Фильм закончился, и гроза утихла, но мы все еще сидим, прижавшись друг к другу, на диване.

Я свернулась калачиком, лениво закинув одну ногу на бедро Коула и положив голову ему на грудь.

Под моим ухом ровно бьется его сердце, его тепло проникает мне под кожу, и все кажется… безопасным. Слишком безопасным. Настолько безопасным, что мысли путаются, а по телу разливается беспокойство, из-за которого мне очень, очень сложно делать вид, будто я не думаю о том, как хорошо он пахнет, как близко его губы, и как сильно я хочу попробовать их на вкус.

Его пальцы медленно и рассеяно перебирают мои волосы, словно Коул сам не осознает, что делает. Как будто прикасаться ко мне для него естественно.

— Эй, — бормочет он низким ленивым голосом. — А какой у тебя настоящий цвет волос?

Я моргаю, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на него.

— Что?

Он ухмыляется, продолжая играть с моими волосами.

— Твой настоящий цвет. До того, как стал фиолетовым.

Я закатываю глаза, но уголки моих губ дергаются.

— Темно-русый. Скучный.

— Мне нравится, как это выглядит, — произносит Коул без колебаний. — Тебе идет.

— Небрежно?

— Дико. — Его улыбка становится мягче, большой палец легко проводит по моему виску. — И необычно.

Не знаю, что на меня нашло.

Может, дело в непогоде, темноте или мерцающем свете свечей.

Может, в том, как Коул смотрит на меня, словно я не нуждаюсь в том, чтобы меня чинили или разгадывали.

Я приподнимаю подбородок и целую его.

Без предупреждения, без колебаний. Я просто поднимаю лицо и прижимаюсь губами к его губам, словно это самый очевидный следующий шаг.

И он даже не вздрагивает. Не медлит ни секунды. Наши губы медленно и неуверенно соприкасаются. Меня пронзают тепло и наслаждение.

Его рука скользит к моему затылку, притягивая меня ближе, еще ближе, и внезапно я оказываюсь не просто наполовину у него на коленях, а полностью на нем, оседлав его, его руки на моей талии, мои колени упираются ему в бедра. Поцелуй становится жарким, быстрым, как будто мы ждали этого всю ночь.

Коул издает низкий стон, и я чувствую его вибрацию. Я сжимаю его футболку в кулаках, желая большего, желая его.

И тут он двигается.

Одним плавным движением он встает и поднимает меня, словно я ничего не вешу, и я ахаю, обнимая его за плечи.

— Коул…

Но он уже идет, неся меня по полутемному коридору прямо в свою спальню.

И что бы я ни собиралась сказать, все вылетело из головы.

Исчезло.

Как и я сама.

Добравшись до комнаты, он ставит меня на ноги.

Его губы прижимаются к моим, и я не знаю, как мы здесь оказались, но мне все равно.

Я не могу думать. Не могу дышать. Все, что я чувствую, – это его руки, сжимающие меня, его губы, скользящие по моим, и то, как каждое нервное окончание жаждет большего.

Но Коул замедляется и отстраняется ровно настолько, чтобы прижаться ко мне лбом.