Мы идем на кухню, раскладываем еду по тарелкам – пасту, чесночный хлеб, простой салат – и выносим их в патио. Солнце садится, заливая все вокруг мягким золотистым светом, и, когда мы усаживаемся за стол, я снова улыбаюсь.
Глава двадцать третья
23
КОГДА ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ
Коул
Энди ненавидит пафос. Ненавидит давление.
Так что никаких свечей. Никаких столиков в каком-нибудь пафосном ресторане, где тарелки размером с подставку под горячее, а за хлеб берут отдельную плату. Она заслуживает чего-то лучшего. Чего-то настоящего. Чего-то, что похоже на нас. И самое главное – чего-то такого, от чего она не сбежит.
Вот почему я здесь: с пледом на одном плече, коробкой пиццы в руке, жду у начала тропы, когда подъедет ее машина.
Как только я вижу свет фар, у меня сжимается сердце. Я нервничаю, как идиот, но ничего не могу с собой поделать.
Дверца открывается, и Энди выходит; на ней джинсы и свитшот, спадающий с одного плеча, а волосы собраны так, словно она не стала заморачиваться с прической. Она прекрасна. Как и всегда.
— Надеюсь, тут не будет жуков, — предупреждает она, подозрительно оглядывая меня.
Я ухмыляюсь.
— Обещаю, ничего кусачего. Если не считать меня.
Энди стонет, но на ее губах мелькает тень улыбки.
— Ладно, каков план?
— Сама увидишь.
Я веду ее по тропинке. В лесу тихо, слышно только гудение летнего воздуха, стрекот сверчков и шелест листвы. Дорога неблизкая, но этого достаточно, чтобы отвлечься от всего, что осталось позади. Вскоре мы выходим на небольшую поляну, залитую лунным светом, и слышим журчание ручья неподалеку.
Я расстилаю плед, кладу пиццу и достаю две холодные газировки из сумки-холодильника, которую припрятал здесь заранее.
— Никаких свечей? — дразнит Энди, садясь по-турецки.
— Никаких свечей.
Она оглядывается, приподняв брови.
— Это… не так уж плохо.
Я смеюсь, устраиваясь рядом с ней.
— Высокая оценка.
Она откусывает кусок пиццы, задумчиво жуя.
— Почему именно это?
Я пожимаю плечами.
— Потому что мне хотелось чего-то тихого и спокойного. Только для нас.
Энди медленно кивает, отщипывая кусочек корочки.
— Я так не делаю.
— Не ходишь на пикники?
Она бросает на меня выразительный взгляд.
— Не хожу на свидания.
— Я заметил.
Наступает пауза. Не то чтобы неловкая, но напряженная.
— Я никогда не была в этом хороша, — говорит Энди, и ее голос звучит тише. — В том, чтобы впускать людей. Каждый раз, когда я это делала, все просто… заканчивалось плохо.
Я протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее ладони.
— Я не они.
Она смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и что-то в ней смягчается.
— О, — говорю я, внезапно вспомнив. — Я выбросил турнирную таблицу.
Она приподнимается на локте, удивленная.
— Правда?
— Ага.
— Парни тебя не убили?
Я ухмыляюсь.
— Почти. Но мне плевать.
Энди молчит, переваривая эту информацию, а затем придвигается ближе.
— Это хорошо, — произносит она.
Мы лежим так с минуту, наслаждаясь тишиной. Хорошей тишиной. Такой, когда кажется, что все наконец встает на свои места.
Я бросаю на нее взгляд, наблюдая, как она прожевывает и кладет свой кусок пиццы на салфетку.
— Что ты делала вчера?
Энди медлит, затем пожимает плечами.
— Ездила навестить родителей.
Я поворачиваюсь к ней, опираясь на локоть.
— На их могилу?
Она кивает, не отрывая взгляда от звезд.
— Да.
Пауза.
— Расскажешь мне о них? — спрашиваю я.
Она смотрит на меня с удивлением, словно не ожидала, что мне это будет небезразлично. Но мне небезразлично. Правда.
Она делает вдох.
— Моя мама была шумной. В хорошем смысле – слишком громко смеялась, фальшиво пела в машине, всегда первой отпускала шутки. Для нее не существовало незнакомцев. Она могла зайти в комнату и завладеть вниманием всех присутствующих, даже не стараясь этого сделать.
Я улыбаюсь, представляя это.
— Ты унаследовала ее пылкость.
— Возможно. — Энди тоже улыбается, но как-то мягче. — Мой папа был тихим. Надежным. Тем самым парнем, которому ты звонишь, когда спустило колесо или сломалась посудомоечная машина. Он всегда знал, как все починить. Он терпеть не мог быть в центре внимания, но обожал смотреть, как сияют люди, которые ему дороги.
— А преданность ты унаследовала от него.
Она снова смотрит на меня, и в ее глазах блестят слезы.
— Наверное.
Я беру ее за руку, переплетая наши пальцы.
— Что еще?
Энди задумывается на секунду.
— Им было хорошо вместе. Они уравновешивали друг друга. Словно она заставляла его оживать, а он приземлял ее, когда это было нужно. Для всех остальных они были странной парой, но не для меня.
Я сжимаю ее руку.
— Звучит так, будто им повезло.
— Они были для меня всем, — тихо произносит она. — И потерять их? Это… сломало меня.