Коул: Тяжелый день на работе. Сейчас не особо в настроении разговаривать. Перенесем нашу встречу?

Я сажусь прямее. Перенесем?

Желудок сводит. Он никогда не бывает… отстраненным. Не со мной. Только не так. Секунду я смотрю на экран, пытаясь решить, не драматизирую ли я, или мне стоит надавить.

И я решаю надавить.

Я: Что-то случилось?

На этот раз Коул отвечает дольше.

Коул: Передозировка фентанилом. Парень не выжил. Я в норме. Просто нужно побыть одному.

Черт. Это жестоко.

Я имею дело с последствиями – холодными, клиническими и уже завершенными. Но Коул? Его работа затрагивает лично. Это он вышибает двери, вбегает в спальни, смотрит людям в глаза, пока они умоляют его спасти их близких. Это он пытается вернуть их к жизни. И когда у него не выходит… он остается с этим грузом.

Что-то внутри меня сжимается.

И я хватаю ключи от машины.

Пятнадцать минут спустя я стою у его дома с ведерком мороженого с кусочками печенья и без какого-либо четкого плана. В другой руке у меня поводок Бифа, потому что я решила, что если заявлюсь с эмоциональной поддержкой и мороженым, это будет то, что нужно.

Я дважды стучу в дверь и жду.

Тишина.

Стучу снова, на этот раз громче.

Когда Коул открывает дверь, на нем нет лица. Не в физическом смысле – он все еще похож на самого себя. Но его глаза потемнели, они кажутся настолько опустошенными, что мне хочется одновременно заплакать и хорошенько его встряхнуть.

— Тебе не обязательно было приезжать, — произносит он тихим голосом.

— Я знаю. — Я поднимаю ведерко с мороженым. — Но я принесла вот это. Так что.

Коул отступает в сторону.

— Ты просто невыносима.

— И тебе это нравится.

Биф вбегает внутрь с таким видом, словно он здесь хозяин, и плюхается в гостиной Коула, будто сегодня самый обычный вечер.

Но это не так.

Коул падает на диван, упирается локтями в колени и опускает голову. Я закрываю дверь и медленно подхожу к нему, словно если я буду двигаться слишком быстро, он убежит. Даже Биф, кажется, чувствует, что что-то не так. Он ложится прямо на ногу Коула.

— Тебе не обязательно говорить, — произношу я, садясь рядом с ним. — Я просто побуду здесь.

Коул не отвечает, просто откидывается назад и проводит обеими руками по лицу. Теперь я вижу, какой груз он на себе тащит, как тот давит ему на плечи. Я придвигаюсь ближе и осторожно протягиваю руку, чтобы погладить его по плечам. Сначала он напрягается, а потом выдыхает так, словно весь день сдерживал дыхание.

— Ему было шестнадцать, — говорит Коул хриплым голосом. — Мы приехали слишком поздно.

Я продолжаю гладить, делая медленные круговые движения.

— Мне так жаль, — произношу я.

— Я все думаю… что, если бы нам позвонили раньше? Что, если…

— Коул. — Я соскальзываю с дивана и опускаюсь на колени между его ног, заставляя посмотреть на меня. — Ты сделал все, что мог.

Его челюсти сжимаются, но он не спорит. Просто прижимается лбом к моему лбу, словно держится из последних сил.

— Ненавижу эту часть работы, — шепчет он.

— Я знаю.

Я обнимаю его, обхватывая за талию и крепко прижимая к себе. Он обнимает меня в ответ так, словно боится, что я исчезну.

— Ты не можешь спасти всех, — бормочу я.

— Я хотел спасти его.

Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце.

— Это не твоя вина.

Долгое время мы просто сидим вот так. Никаких слов. Никакого шума, кроме сопения Бифа неподалеку и ровного стука сердца Коула.

В конце концов он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Спасибо, что приехала.

Я улыбаюсь, хоть и с грустью.

— Всегда пожалуйста.

Я мягко целую его в губы, и он позволяет мне это сделать.

— Хочешь мороженого? — спрашиваю я.

— Давай. — На его губах появляется легкая, печальная улыбка.

Я поднимаюсь на ноги и иду на кухню. Это занимает пару минут, но, открыв кучу шкафчиков и ящиков, я нахожу пиалы и ложки.

Я возвращаюсь с двумя порциями мороженого, но глаза Коула закрыты. Его голова покоится на спинке дивана, и мне не хочется его будить. Я возвращаюсь на кухню, ставлю его пиалу с мороженым в морозилку, а со своей сажусь на другой конец дивана. Я тихо ем, наблюдая за ним.

Коул никогда не показывал, что работа отнимает у него так много сил – он всегда улыбался и излучал непринужденное обаяние, поэтому странно видеть его в таком состоянии.

Кажется, что он взвалил на себя непосильный груз, и это даже немного тревожно.

Что-то щемит у меня в груди. Биф смотрит на меня грустными глазами. Я не понимаю, как собаки могут быть настолько проницательными.

— Я знаю, — говорю я, поглаживая пса по голове.