– Слишком чисто всё тут, Андрей Владимирович, прибрано… Совсем не как у нас в России. Каждый клочок земли обихожен и плоды даёт, – негромко заметил он, поравнявшись с командиром. – Ну и на версту кругом тут всё видать, лесов-то, как у нас, нет. Ежели Моро и правда дивизию Виктора из Асти двинул, мы ведь на этой равнине как на ладони будем.

– Будем, Костя, потому и выслал Завражского вперед, – отозвался капитан, поправляя перчатку. – В таких местах главное не прозевать, когда пыль на горизонте встанет.

Завражский шел впереди взвода, чуть привстав на стременах. Копыта егерских коней мягко вбивали пыль из старинного тракта, а два десятка всадников за его спиной растянулись длинной цепью, поглядывая то на ровные шпалеры виноградников, то на застывшие в безветрии кроны шелковиц.

Подпоручик то и дело придерживал жеребца, прислушиваясь. Впереди дорога плавно огибала высокую каменную ограду, за которой угадывался густой сад придорожной виллы. Воздух здесь был тих и неподвижен, и лишь где-то в глубине усадьбы звонко и требовательно заржал конь. Завражский мгновенно поднял руку – взвод замер, сжимая в руках оружие.

Пётр осторожно выехал на самый край поворота, прикрываясь свисающей ветвью платана.

Прямо перед ним, у кованых ворот, раскинулась картина – «не ждали». Французский пикет – полтора десятка гусар в ярко-синих доломанах с золотистым шнуром и в высоких меховых касках – расположился на отдых. Их амуниция, пестрая и обильно украшенная латунью, разительно отличалась от строгой зеленой формы егерей.

Кони, привязанные к низким столбикам, жадно пили из каменного корыта, фыркая и разбрызгивая воду. Сами всадники, расстегнув мундиры, прохлаждались в тени: один лениво чистил саблю, другой, закинув голову, прихлёбывал из пузатой, оплетенной соломой бутыли, двое, смеясь, плескали друг в друга водой. Их короткие мушкеты небрежно висели в седлах, а сабли в ножнах путались в ногах при каждом движении.

Завражский оценил дистанцию – саженей тридцать, не больше. Французы, разомлевшие на солнце, не слышали за поворотом ни звяканья удил, ни мягкого перестука копыт по дорожной пыли.

– Сабли вон! – негромко, но так, чтобы слышали все егеря, скомандовал подпоручик. – Взвод, в клин! За мной!

Два десятка всадников разом сорвались в бешеный карьер, мгновенно смыкаясь стремя к стремени.

– Ура-а-а! – Яростный крик разорвал мирную тишину.

Французский офицер, только что смеявшийся над чьей-то остротой, замер с открытым ртом. Бутыль выпала из его рук, вдребезги разбилась о камни. Гусары кинулись к коням, отчаянно пытаясь дотянуться до седел, но сомкнутый строй егерей уже обрушился на них, взбивая тучи серо-золотистой пыли.

Подпоручик, пригнувшись к гриве, ворвался в самую гущу врага. Его сабля свистнула, рассекая воздух, и первый гусар, не успевший коснуться стремени, рухнул под копыта. Дозорный взвод, словно стальной клин, врезался в нестройную толпу пикета, превращая водопой в короткую и кровавую сечу.

Завражский высмотрел в толчее французского лейтенанта – тот, потеряв головной убор, отчаянно пытался взнуздать мечущегося жеребца, одной рукой цепляясь за гриву, а другой нащупывая эфес сабли. Пётр довернул коня, нацеливаясь сбить врага грудью жеребца, но путь ему преградил рослый французский гусар.

– Прочь! – рявкнул подпоручик, коротким, страшным по силе ударом отсекая тянущуюся к поводьям кисть.

Рядом, словно тень, шел лихой егерь Савелий Носов. Он на махах пролетел мимо французского офицера и, ловко перехватив саблю за лезвие, наотмашь приложил лейтенанта тяжелым эфесом по затылку. Француз охнул и, не успев вставить ногу в стремя, мешком повалился на камни прямо под копыта своего коня.

– Живьем, Савелий! – гаркнул Завражский, осаживая жеребца.

В этот момент из-за угла конюшни, где прятался последний успевший опомниться часовой, грянул одиночный выстрел. Тяжелая пуля с глухим хлюпающим ударом вошла в грудь коня унтер-офицера Голованова. Гнедой жеребец вздыбился, страшно заржал, выплескивая кровь из ноздрей, и рухнул на бок.

– У-ух, паскуда! – Голованов чудом успел выдернуть ногу и перекатиться по пыли, уходя из-под придавившей землю туши. – Сгубил коня, ирод!

Унтер вскочил, в ярости выхватывая пистоль, но стрелок уже бросил фузею и, ловко перемахнув через невысокую каменную ограду, скрылся в густой зелени виноградника. Следом за ним, бросая лошадей, сиганули еще двое – по шпалерам кавалерии их было не достать.

– Брось их, Голованов! – Завражский наставил острие сабли в горло тяжело дышащему лейтенанту, который пытался прийти в себя на земле. – Егор, вяжи его! Никита, Антип, гляньте, что в сумках седельных!

Французский офицер, морщась от боли, тупо смотрел на сапоги русского подпоручика. Во дворе виллы всё стихло в считаные минуты. Десяток гусар остались лежать на камнях, остальные, бросив лошадей, рассеялись по саду.

– Целый сам, Голованов? – Завражский опустил саблю, тяжело переводя дух.

– Целый, ваше благородие, – глухо отозвался Семён. Он стоял над затихшим жеребцом, бессильно опустив плечи. – Жив-то жив… А вот Бурку моего… Порешили, ироды.