От Пола Энид научилась лазить по холмам и деревьям, рвать одежду, съезжая вниз по скалам, лепить грязевые пироги, супы и «лечебные» зелья в банках, украденных с кухни. Научилась бороться и махать деревянными мечами, которые Лила сделала, чтобы учить Пола основам боя.

Пол собирался однажды стать воином, и Энид, конечно, тоже хотела. Оба ребёнка смотрели на Лилу с величайшим восхищением, потому что она была воином с металлической ногой, а это казалось им куда интереснее их собственных ног.

У Пола очень рано и очень ярко проявилась пиромантия. Тогда Энид, явно не желая отставать, залечила ему губу после того, как он разбил её, врезавшись в дверь. Хелена ужаснулась столь раннему проявлению дара, но Лила успокоила её, сказав, что у неё самой способности тоже начали пробиваться так же рано и урывками.

Энид уже умела читать, когда пришли новости: Паладия наконец сдалась. Союзные армии вошли в город и принялись обезвреживать и уничтожать некротраллов, настолько исхудавших и измождённых, что те почти не сопротивлялись. В газетах появлялись рассказы об условиях внутри города, о гражданских, истощённых до такой степени, что солдаты поначалу принимали их за некротраллов, пока те не бросались к ним, умоляя о еде.

Судя по всему, кампания считалась исключительно успешной: потери союзных армий были невелики. Освободительный фронт без устали превозносили за то, что он положил конец тирании Бессмертных.

Но Хелене от этого чтения становилось дурно, накатывало острое чувство предательства. Насколько всё могло бы быть иначе, если бы международное сообщество решило проявить хоть какое-то, пусть ничтожное, участие раньше. Если бы Хевгосс и Новис меньше переживали из-за того, кому потом достанется контроль над Паладией. Все они выжидали, пока ситуация не стала непереносимой уже для них самих, и ударили только тогда, когда победа была почти гарантирована, — и всё равно каким-то образом стали героями.

В газетах все чудовищные истории о том, что творилось в городе, описывались с почти сладострастной подробностью лишь для того, чтобы подчеркнуть, от чего спасли паладийцев, а не как укор тому, что их на это обрекли и так долго заставляли терпеть.

Морроу не числился ни среди убитых, ни среди пленных. Каким-то образом он оставался жив в пещерах под Институтом, и после нескольких неудачных попыток пробиться вниз Освободительный фронт просто оставил его там, надеясь, что он сдохнет сам.

Когда вопрос с «освобождением» был закрыт, внимание союзников переключилось на крайне важное дело: как можно быстрее снова сделать Паладию экономически полезной. Везде шли споры о том, какой Паладия должна стать теперь, должна ли она вообще существовать или, может быть, лучше превратить её в общую территорию под совместным управлением Хевгосса и Новиса.

Скоро должны были начаться суды. Международное сообщество отрицало, что вообще знало о принудительном труде на Аутпосте или о том, что весь промышленно необходимый люмитий последние несколько лет добывали некротраллы. Но про программу репопуляции отрицать знание было уже невозможно, и потому заговорили иначе: мол, насколько им было известно, участие в ней было добровольным.

Где-то во время осады или уже после захвата города исчезла Страуд.

Когда женщин начали выпускать из Башни, наружу стали выходить и рассказы о программе — о насилии и пытках, которые допускала Страуд, о детях, рождённых и подвергавшихся экспериментам ради изучения раннего детского резонанса и того, как он развивается, — но всё это сочли слишком чудовищным для печати. Основной упор делали на принудительный труд на Аутпосте и в шахтах и на истощение выжившего гражданского населения.

На дело программы репопуляции оказывали давление: его следовало замять как можно тише. Женщинам советовали двигаться дальше, а не травмировать себя снова в суде; истеричные незамужние матери едва ли могли считаться надёжными свидетелями. Для северной идентичности само существование таких зверств было пятном, а потому всё это представляли как злобную вывернутую идею, якобы рожденную режимом Бессмертных, будто выборочное разведение не было с давних времён вплетено в саму гильдейскую культуру.

Нет, говорили они, для матерей будут монастыри, а для детей — приют, где они вырастут полезными членами общества. И тогда обо всём можно будет забыть.

Каин был единственным, кто, казалось, ничуть не удивился тому, как всё разворачивалось. Хелену это так потрясло, что её несколько дней тошнило, а Лила начала пропадать надолго, оставляя Пола с Хеленой и Энид.

Однажды ночью, когда дети уже спали, Лила вошла на кухню, где Хелена работала над проектом по химиатрии, надеясь, что он поможет держать её сердце под контролем.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Лила. Она была очень бледна; с тех пор как прошло Затишье, она стала тихой и замкнутой. Села и долго смотрела в огонь. — Мне нужно вернуться.