О смерти Верховного рива написали уже полноценную статью. Спайрфелл сгорел дотла. От него остался только скелет из перекрученного железа. Из развалин извлекли бесчисленное количество обугленных тел. Каин Феррон, его жена Аурелия и Атрей Феррон числились погибшими. Убийцей была названа Айви Пёрнелл; утверждалось, что неподалёку она покончила с собой при помощи одного из обсидиановых орудий, разработанных Вечным Пламенем. Пёрнелл была одной из Бессмертных, но её семья имела связи с Вечным Пламенем ещё до войны. Именно её считали ответственной за все убийства последнего года.

Были и статьи об Освободительном фронте, конфедерации армий, организующейся против Паладии. Казалось, нападение — лишь вопрос времени, но поскольку Этрас снова оказался отрезан от материков, официального объявления войны всё ещё не последовало.

На острове время искривлялось. Его было так много. За исключением приливов и отливов, всё вокруг становилось расплывчатым, медленным, неторопливым.

Алхимия. Паладия. Война. В Этрасе всё это почти переставало существовать.

Хелена снова начала собирать травы, и вскоре кухня увешалась пучками, а на полках появились отвары и масляные настои, экстракты и дистилляты. Лекарств выходило больше, чем когда-либо могли понадобиться четырём людям, и потому Лила — более общительная, чем Каин или Хелена, — начала относить их в деревню.

Каину эта идея не нравилась. Ему не хотелось, чтобы Хелена брала на себя деревню чужих людей, но он уступил, потому что занятость удерживала её тревогу от того, чтобы окончательно её сгрызть.

Оказалось, случаи, когда северяне из высшего сословия бегут на юг, спасаясь от скандала, вовсе не редкость. Прежние хозяева дома были мелким новисским дворянским семейством, и появление новых северных соседей закономерно вызвало на острове любопытство.

Каин, Хелена и Лила часто обсуждали риск и тонкую грань между тем, чтобы держаться особняком и при этом не выглядеть так, будто они что-то скрывают. Одних-единственных неосторожных слухов, ушедших с острова, могло бы хватить, чтобы их нашли. Но стоило Хелене, этрасийке, показать себя полезной, как деревня стала защищать и их, и собственное молчание о странных соседях.

Труднее всего приспосабливался Каин. Он всё время ждал худшего, всё планировал. Когда не сидел рядом с Хеленой, он бесконечно обходил владение и наведывался в деревню, чтобы узнавать всё, что доходило туда с больших островов, и следить, не появится ли кто-нибудь новый.

Однажды поздним вечером Хелена сидела над чертежом фиксатора для левой руки. Он должен был с помощью трансмутационного механизма заставлять два парализованных пальца сгибаться и разгибаться вместе с остальными.

Низкий ветер завыл, ставни задребезжали. Сначала она не придала этому значения, пока не заметила, что Каин вдруг застыл как вкопанный. Потом через дом ещё раз пронёсся протяжный вой.

Глаза у Хелены расширились, и они оба рванули к входной двери. По двору, расправив крылья, водя носом по земле и мечась туда-сюда, носилась Амарис.

Увидев вышедшего Каина, она тут же рухнула брюхом на землю и поползла к нему, размахивая крыльями и хвостом, поскуливая и подвывая всю дорогу. Он сграбастал её громадную голову обеими руками.

— Ты бешеная тварь... как ты вообще сюда добралась? — Он едва выговорил вопрос, потому что Амарис раз за разом облизывала ему лицо, а взмахи крыльев поднимали целую бурю пыли.

— Похоже, она просто не смогла тебя отпустить, — сказала Хелена.

Амарис поселили в конюшне и выпускали только по ночам. Это было лучшее решение, какое они смогли придумать при её размерах и необычности. Сама она, кажется, не возражала. По вечерам вырывалась наружу, немного носилась кругами, а потом Каин летал на ней над морем.

Хелена была рада, что у него наконец появилось хоть что-то своё. До возвращения Амарис он словно дрейфовал. Читал, сидел рядом с Хеленой, но сам как будто не знал, чего хотеть. Всю жизнь прожил с ошейником на шее.

Недели складывались в месяцы, и вся полнота его собственничества начала возвращаться. Днём он смотрел, как работает Хелена, с такой сосредоточенной силой, что та чувствовала это в самых костях. А когда они оставались одни, она откладывала всё, чем занималась, и позволяла ему поглотить себя. Его губы шептали: совершенная, прекрасная, моя — сквозь каждый укус, каждую ласку.

— Твоя. Всегда, — обещала она.

Становилось всё очевиднее, что Хелена и есть центр вселенной Каина, и теперь, когда она наконец была в безопасности, его не сдерживаемому вниманию просто больше не на что было направиться. Всё, кроме неё, становилось лишним. Сначала Хелена думала, что это просто период. Но пришла осень, прошло Вознесение, и ей всё яснее становилось: интересоваться чем-то ещё он не намерен. Лила, Пол, алхимические проекты — всё существовало только потому, что доставляло удовольствие ей.

Даже ребёнок. Беременность всё сильнее становилась частью их отношений, но и тут его тревога ограничивалась только Хеленой. Состоянием её сердца. Риском того, что снова проявится Плата.

Когда он не напоминал ей, что их дочери нужно, чтобы Хелена дышала, и что ради их дочери она обязана беречь себя, сам интерес к ребёнку будто гас.

Однажды ночью, когда они лежали в постели и она пыталась заставить его почувствовать постоянные толчки, от которых уже изводилась, она поняла, что его внимание ускользнуло к её запястьям — туда, где кандалы оставили в обеих руках проколы.