Она уставилась на него в недоумении. Последние недели он почти не отходил от неё, а сейчас выглядел так, будто его загнали в угол.

— Каин... подойди, посмотри на неё.

Он сглотнул.

— Хелена...

— Это твоя дочь.

На челюсти у него дёрнулась мышца.

— Да. Я знаю. Я помню, как это случилось.

Улыбка мгновенно сошла с лица Хелены.

Она опустила глаза. Тишина в комнате сделалась такой тяжёлой, что ей казалось, будто она сейчас её раздавит. Некоторые раны не заживают никогда, а у них с Каином, думала она иногда, таких ран было почти смертельное количество.

— Мне, наверное, лучше уйти.

— Иди сюда, — сказала Хелена, не дав ему ни секунды принять её молчание за согласие. Голос у неё был ровный, жёсткий.

Он выдохнул, и в глазах у него стояло отчаяние, будто сердце ему сейчас вырезали из груди, но с места не двинулся.

— Каин... иди сюда, — повторила она с нажимом.

Он снова сглотнул и всё-таки подошёл.

— У нас не было выбора. У тебя не было. Но теперь всё кончилось. Мы же сказали, что начнём заново, когда сбежим. Вот мы и начинаем. Она никогда не узнает того мира.

Каин смотрел куда угодно, только не на ребёнка.

— Она тебе ничего не сделает. И ты ей тоже ничего не сделаешь.

— Хелена. — Голос у него надломился. — Мне не положена такая жизнь. Паладия тонет в крови, которую я пролил. Ты думаешь, детей в ней не было? Убивать — единственное, что у меня когда-либо получалось хорошо. Ты правда хочешь, чтобы кто-то вроде меня был рядом с твоей дочерью?

Хелена застыла, глядя на него, а потом медленно опустила взгляд.

— У тебя не было выбора, — сказала она. — И это далеко не всё, что ты делал. Ты спас меня. Ты спас Лилу и Пола. Мы... мы делали то, что нужно было, чтобы выжить. Но теперь мы можем быть лучше. Ради неё.

Наконец он оторвал взгляд от дальней стены.

Их дочь серебряными глазами смотрела снизу вверх. Волосы у неё уже подсохли и распушились ореолом каштановых кудряшек. Лицо после родов было ещё смятое, а обе руки каким-то образом выбились из пелёнок и торчали возле щёк. Она яростно сосала костяшки на правой руке.

Она была самым прекрасным существом из всех, что Хелена когда-либо видела.

— Посмотри на неё. Она наша. Вся наша. Ты её не обидишь.

Каин застыл, глядя на дочь. Он перестал дышать, пальцы у него дрогнули, задрожали, когда он наконец протянул руку. Лишь едва коснулся её ладошки, будто боялся, что прикосновение отравит её или сломает. Маленькая рука мгновенно сомкнулась вокруг его пальца.

Хелена смотрела на него и узнала выражение, которое медленно наполняло его глаза, пока он глядел на крошечное существо, так упрямо за него уцепившееся: собственническое обожание.

ПО СЛОВАМ ЛИЛЫ, ЭНИД РОУЗ ФЕРРОН была самым лёгким младенцем, какого только можно пожелать. Чем старше она становилась, тем сильнее была похожа на Хелену, за исключением глаз: и по цвету, и по разрезу они были точь-в-точь каиновы и ещё его матери, в честь которой её назвали.

Спала она прекрасно и плакала редко. Могла часами дремать на груди у чересчур снисходительного отца, пока он держал её на руках и смотрел, как Хелена работает на кухне или в маленькой лаборатории, устроенной в одной из пристроек.

В Энид была серьёзная любознательность совёнка: она всё время вертела головой, разглядывая всех вокруг. Хелена носила её в перевязи у себя на груди, и, когда тени становились слишком длинными, плотнее обнимала крошечное тельце обеими руками, защищая её.

Как только Энид уже можно было уверенно сажать, она проводила полдня у Каина на плечах, катаясь на нём, пока он снова и снова обходил границы владения, проверял постройки и навещал Амарис, которая дрожала от восторга, но стояла совершенно неподвижно, когда Энид тянула её за уши и хлопала по ним ладошками.

С Энид Каин разговаривал больше, чем с кем бы то ни было, даже больше, чем с самой Хеленой. Он мог читать ей бесконечные монологи обо всём на свете: о деревьях, о море, о приливах и лунах, об алхимических техниках и теориях массивов, о том, какая будет погода, — и Энид слушала его предельно серьёзно, а если он отвлекался или надолго замолкал, начинала тревожиться.

Когда пришло следующее летнее Затишье, с ним пришли и новости с Севера: осада в разгаре, город морят голодом, потому что требования сдаться остаются без ответа.

Когда Затишье закончилось и невысказанный вопрос о том, могут ли они или должны ли сделать что-то ещё, наконец исчез, все почувствовали облегчение.

Энид, возможно, была бы идеальным ребёнком, если бы не ужасное влияние Аполло Холдфаста.

В ту же секунду, как она научилась ходить, идиллическая тишина острова была разрушена навсегда. Оба ребёнка носились по дому, визжа и вопя, совершенно не замечая, как родители вздрагивают и подскакивают от каждого внезапного звука.