Леда старалась по сторонам меньше глазеть, нога в ногу ступала за юрким старикашкой, чувствуя, как липнет рубаха к спине от холодного пота. Шутка ли, наяву видеть, как из развороченной утробы земной выбираются на поверхность полусгнившие мертвяки, тянут кверху иссохшие длани, шелестят рубищами по жухлой траве, словно за собой хотят утянуть да вдоволь горячей крови напиться.

А чего им еще надо, чего не лежится в сырой земле, кто будит-тревожит, созывая на пир ночной? Только нельзя ослушаться, сам Хозяин зовет. Скучно ему одному мыкаться поверх землицы, вот и созывает бродячие души, дряхлые тела, что еще кости держат.

Не хочется им вставать, тягостно отходить от извечного сна, но нельзя и ослушаться, ибо Сам приглашает. Тот, кто власть имеет над остывшей плотью, над бескровным телом, над последним пристанищем.

Шаг, еще шаг на подгибающихся ногах. Леда до боли губы кусала, уговаривала себя, что все это только карнавал ряженых, что все это не всерьез, скоро придет Годар и Михей - сразу же всех прогонят.

Мысли вертелись в голове, словно на карусели, вспомнился еще какой-то старый стишок из детской «страшилки», которой пугали друг друга в летнем школьном лагере:

По ночам на кладбище хозяин

Приготовил черные просвирки,

Приготовил он кагор кровавый,

Приготовил сальную свечу.

По ночам на кладбище хозяин

Приготовил мраморный столешник,

Приготовил длинный стол дубовый,

Сделанный из сломанных гробов.

По ночам на кладбище хозяин

Ждет гостей отметить полнолунье…

А тут еще как на грех череп завертелся на клюке, потом повернулся к Леде и светил ей прямо в лицо, гнусно ухмыляясь и подергивая нижней подвижной челюстью. Будто смеялся.

Тут уж Леда вовсе не стерпела.

– Зря скалишься! Тут плакать надо, а не забавляться. Я ничего хорошего пока не вижу. Как хоть звали тебя при жизни? А-а… все равно говорить не можешь, что с тебя взять, кочерыжка трухлявая.

И странное дело, будто сникла, опечалилась костяная голова, пролила свет Леде под ноги, а из разинутой пасти вылетело еле видное облачко, то ли паутинка седая, то ли вздох зримый тихим шепотом в воздухе проплыл.

– Саввой матушка нарекла.

Дальше Леда шла, ничего не видя от слез. И страх исчез, подевался куда-то бесследно, а на его место пришла одна дремучая жалость ко всем неприкаянным душам, что никак не могли обрести покой по вине одинокого же Господина. А был ли он сам спокоен и судьбе своей рад, вот ведь еще вопрос.

Так миновали погост, и дальше дорога пролегла мимо запруды с небольшой водяной мельницей. Медленно поворачивалось ее колесо, знать уже не для мукомолья, а только лишь нечисть всякую позабавить. Недаром шуршало и хихикало вокруг по кустам, а в воде будто плескались крупные рыбины.

Леда уже не пугалась и не удивлялась, после всего увиденного и услышанного прежде, словно замерзла душа, оледенела враз и теперь только следила за низеньким кособоким провожатым. Долго ли, коротко ли водил свою гостюшку старичок, а к полуночи вывел и к самой деревне.

Зажигались по домишкам махонькие огоньки, со всех окрест собирались на пиры да игрища криксы-вараксы, овинники да амбарники, измаявшиеся пустые хоромы сторожить, домовые не при деле, тоскующие по теплу печному, жердяи и банницы с растрепанной мокрой волосней.

Даже сивобородый Припекало из дальнего селения заявился, щурил ласковые очи - хвастал Лешаку сколько добрых баб с толку сбил, скольким молодицам задрал подолы на сеновале. Вертел Лешак корявой башкой, деревянными ладошами хлопал, шибко завидовал.

Кикимора с Диким Куром в свайку стали играть, только вместо железного стержня кидали в кольцо сморщенную куриную лапку. Дико ржала запутавшаяся в овраге Кобылья голова, пожалели мормыши – выволокли на общий круг, устроили хоровод, потешаясь над взмыленной мордой.

В третий раз заухал филин в лесу, да так, что загудело по округе, аж волки в Согре отозвались. Остановился старый Леший возле маленькой избенки с провалившимся крыльцом:

– Сюда тебе, милая. Здесь Хозяина встретишь. А мне пора по делам.

– Спасибо, дедушка! А этого куда девать?

Вырвалась из рук Леды клюка с «черепушкой», сама и воткнулась в землю и правда, чем не фонарь…

– И тебе спасибо, Савушка!

Поклонилась Леда светильнику чудному, глянула после с досадой, как в ответ щелкнул череп искрошенными зубами, и вошла в избу. Только там было вовсе не так пестро и весело, как во дворах. Стены черные, полуразвалившаяся печурка в углу, утоптанный земляной пол, а во главе вытянутого узкого стола сидел человек. Да и человек ли...

Едва Леда порожек переступила и вымолвила приветственное слово, как завозилось что-то под печью, вылетели в горницу пыль с трухой и глиняные крошки впридачу, выкатился на середину лохматый клубок, развернулся мужичком с локоток.

Он-то первым и начал беседу: кто такова, зачем сюда пожаловала, по какой нужде-надобности. Сама собой затеплилась в светце лучинка, загремела широкая бочка в углу, сбрасывая обода, показалась из воды мокрая усатая голова с выпученными рыбьими глазами: «Бу-бу-бу…»