Идет Агнешка-торопится, от каждого звука шарахается, хоть и смела. А все же не шибко весело ночью-то на кладбище, то померещится тень за белесой оградкой, то шорох какой, душа в пятки, морозец по спине. Глянь, а рядом со свежей могилкой человек стоит, голову свесил на грудь, видать, родственник усопшего загостился, до сих пор горюет. К нему-то молодуха и обратилась:

– Доброго часу, дяденька! Не пора ли домой-то? Проводил бы меня, все не так страшно одной добираться.

– Можно и проводить, все равно мне заняться более нечем.

Теперь уже шли вдвоем, баба повеселела, еще немного и останутся позади покосившиеся кресты и горькие кладбищенские рябины. Уже сизая рожь впереди колышется, месяц молодой из-за тучки выплыл. Тишь да гладь! Бабонька под руку взяла провожатого, игриво прижалась к боку, пытаясь в лицо заглянуть:

– А ты, дяденька, видать, шибко храбер! Если бы меня крайняя нужда не приперла, ни за что бы не пошла здесь впотьмах. Тебе-то не боязно самому по ночам на кладбище гулять?

– Так ведь и я прежде боялся. Покуда был жив…

Леда замолчала и стояла теперь, нахохлившись, обхватив себя руками за плечи. Но ее беспристрастный на вид слушатель даже бровью не повел, а только глухо спросил:

– Дальше-то что было?

Леда вздохнула обреченно, руки в стороны развела:

– Так и все, собственно! Ну, полагаю, бабенка эта подол в зубы и бежать, доскачет до дому еле от страха жива, а там уже муж с нагайкой поджидает. Всыпет женушке по первое число за ночные прогулки, а потом пожалеет да приласкает, подарки покажет, что с ярмарки для нее припас: два аршина ситцу на новый сарафан да бирюзовые серьги. Вот и помирятся, глядишь, любиться начнут. Дело оно молодое…

Леда уже сильно за словами не следила. И так пропадать приходится, не дождешься одобрения от этого Упыря. Только вдруг восковое лицо Хозяина исказилось гримасой, дрогнули уголки губ в пренебрежительной ухмылке.

И тут же ровно по команде раздался со всех сторон треск и скрип, откуда только и налезли в избу – появились на стенах какие-то мерзкие хари с поросячьими рыльцами, будто в воздухе повисели, оскалясь, и снова пропали.

С матицы что-то заверещало, захлопало, и Леда разглядела в углу парочку летучих мышей - расправляли кожистые крылья, вертели любопытными мордочками. Сам собой выскочил из голбца старый сундук, грузно протащился по земляному полу, едва девушку не сбил с ног, хорошо догадалась в сторону отпрыгнуть.

– Угодила, угодила… Потешила малость. Так и быть, засчитаю тебе первую басенку. Садись вот сюда да за вторую принимайся, теперь ты меня должна на слезу вызвать. А это уже потруднее будет.

– Попробую, - сузила глаза Леда, расправляя на сундуке смятую рогожку и садясь сверху. - Вот и вторая история. Печальная.

А вторую сказку повела она о сестрице Аленушке и братце Иванушке. О том, как мальчонка непослушный напился воды из ямки от козлиного следочка, да сам белой шерсткой и оброс. Рассказала Леда также о добром молодом князе, который Аленушку за себя замуж взял, о злой ведьме, которая доверчивую молодушку погубила, столкнула в омут глубокий.

И вот он настал, самый грустный момент - вырвался Иванушка – козленочек из ведьминых костлявых перстов, прибежал на бережок и зовет жалобно:

– Аленушка, сестрица моя!

Выплынь, выплынь на бережок.

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Ножи точат булатные,

Хотят меня зарезати!

А сестрица ему отвечает из воды:

– Не могу Иванушка! Тяжел камень ко дну тянет, зыбучие пески мне на грудь легли, шелкова трава ноги спутала…

Пока Леда свой сказ вела, примечала, что слушателей-то у нее теперь несколько прибавилось: блестели из-за печи глазенками шустрые домовята, мужичок с локоток свесил с полатей кудлатую бородищу, сопел обиженно, что не оценили его угощенье, даже Водяной высунул из бочки свое острое склизкое ухо. А с потолка посередь избы спустился на тенетах толстый паук, лапками шевелил, мохнатое брюшко почесывал. Ох, и жуть!

А как дошла Леда до стона беспомощной Аленушки, приоткрылся подпол и высунулась оттуда тонкая бледная рука с налипшими речными перловицами, а после показалась и сама мокрая девичья головка. Плакала русалочка – водяница, катились по бледному лицу жемчуга:

– Братика жалко… Пропадает безвинно дитятко.

Заныли домовята в семь тоненьких голосов, еще громче запыхтело с полатей, а по крыше загрохотало, будто пронесся дикий табун. Двери в избу отворились и запрыгнула клюка с нанизанным на конец черепом, это Сава зубами клацал, явно сочувствовал – переживал. Тут Хозяин хлопнул по столу кулаком, глазами сверкнул:

– Довольно тоску наводить! Принимаю и вторую твою сказку. Уж больно слезлива, а у нас и без того мокрести хватает. Теперь испугай-ка меня!

Леда поерзала на своем сундуке, призадумалась: «Чем же тебя пронять-то, Кащеевич, чтоб аж до мурашек, до мозга костей пробрало. Да какие тебе мурашки, ты сам кого хочешь напугаешь, одним своим видом загробным! Ага! Сам…»

Леда покосилась опасливо на рыжего паука, тот лапками перебирал что есть мочи, забирался к мужичку на полати, вдвоем, кажись, веселее будет, неужто тоже пугаться приготовился, вот чудило мохнатое! Значит, не так-то уж эта нечисть и смела, значит, шанс есть.