– Сказка моя страшная - непростая, ее тихим голосом сказывают, а потому мне поближе к вам надо подсесть. Если позволите, конечно.

Хозяин глянул сурово, пальцами постучал по столу, - пыльный сундук под Ледой тотчас зашевелился, подъезжая пред грозные очи. Леда и сама струхнула оказаться напротив Хозяина, теперь даже рукой его можно коснуться. Еще боялась, что станет от него пахнуть неживым, плесенью и гнилью, но вместо этого уловила только запах прелой листвы и грибов, ничего, можно притерпеться.

– А поведу я сказание про храброго Витязя и невесту его - Марью-царевну. Вот раз поехал добрый молодец на войну, а милой своей обещался обратно вернуться, хоть живым, хоть мертвым. Три года ждала девица, истаяла словно свеча, вышла как-то на ночное крыльцо и взмолилась могучим ветрам, пусть донесут печаль ее до любимого друга, пусть на своих легких крыльях весточку пошлют, что не нужна ей жизнь без него, а коли нет его на белом свете, так и сама готова в могилу лечь.

Выплакалась Марья-царевна, поведала всему миру свою печаль, а после вернулась в терем и забылась недобрым сном. И вдруг раздался у ворот стук да бряк, всполошились слуги, поезд свадебный прибыл, а впереди дорогой Жених. В хоромы зашел никому не поклонился, куска не отломил от поданного каравая, ног не отер, за руку взял желанную, за ограду вывел и посадил перед собой на ретивого коня.

– Милая моя, не боишься ли ты меня? Доверишь ли мне судьбу?

– Не боюсь, долгожданный, вымоленный! За тобой хоть на край земли!

Быстро миновали городок, выехали в чисто поле, филины сидят на стогах, в дальнем бору волки воют, а ночь-то темная, лошадь черная. Спрашивает Молодец вдругорядь:

– Милая моя, не боишься ли ты меня?

– Нет, не боюсь.

Приехали в земли чужие, неведомые, куда нога человеческая не ступит, птица не залетит, зверь не забежит, у семи колов на серебряном озере как обернется Молодец, зубы оскалил, сам месяца белее, а по шее алая полоса вьется.

– Милая моя, не боишься ли ты меня?

– Нет…

А лошадь темная, ночь-то черная…

– Ам!!! - и съел.

С последними словами Леда резко выбросила руки вперед и звонко хлопнула в ладоши перед самым лицом Хозяина. Вряд ли тот испугался, конечно, но все ж таки дрогнул и чуть заметно качнулся назад. Брякнула крышка подпола, это русалочка спряталась в свою укромную заводь, закряхтел досадливо мужичок на полатях, стаскивая с плеча паука-трусишку, а домовята шуршали под печью, переговаривались, ну чисто мышата.

Леда и сама сжалась на своем сундуке, пока не поняла, что кто-то из под низу бьется, вот-вот крышка слетит, пришлось поскорее встать. Раскрылся сундук с гнусавым ржавым скрипом, полетело в стороны ветхое тряпье, а потом раздался уже знакомый мягкий баритон:

– Помог бы ты девице, родственничек, глядишь, самому бы полегчало. Я ладушку эту славную давно знаю, меня из неволи вывела, так, может, и тебя освободит от тяжелой доли.

Леда не скрывала своего восторженного удивления:

– Сват Наум! Вот диво, так диво, где нам свидеться пришлось. Как поживаешь?

– Уж я-то как рад тебе в этом захолустье! А чего так бледна? Поди есть-пить хочешь? Это мы быстренько! Худо ты, родственничек, принимаешь гостей, надо бы это дело исправить. Если дозволишь, конечно. Тут хоромы твои, твоя полная власть, а мы, люди мелкие, супротив тебя, да и вовсе… хех, и не люди.

Хозяин котишку с колен столкнул, локтями навалился на стол, запустив в спутанные волосы длинные пальцы. Равнодушно ответил:

– Делай, как знаешь.

– Давно бы так, а то даже соловья баснями не кормят. Не боись, красавица, никто тебя здесь таперича не обидит. Пир горой закатим за ради нашей приятной встречи.

Гибкой белой лебедью пронеслась над столом скатерть и тут же опала, закрыв рассохшиеся щелястые доски до самого пола. Громко зазвенела посуда, появились ниоткуда чашки, миски со всякой снедью. Живым запахло в избе: горячими щами да румяными шанежками, налетай, не зевай, знай нахваливай!

Тут и едоки появились, ажно задрожали стены домишка, налезла всякая нечисть в избу и каждый за стол норовил. Леда только морщилась брезгливо и, будто разгадав ее тайные мысли, сундук снова крышку захлопнул да откатился в угол, туда она и перешла, ухватив со стола кружку с каким-то душистым напитком.

До конца пира Леда просидела в углу, отпивая медовый настой на травах да поглядывая на Хозяина.

А Кащеев сын так и не притронулся к угощенью, только взирал мрачно, как исчезает еда со стола в ненасытных утробах, как двигаются проворно поросячьи мордочки, пожирая пироги да кулебяки, как топочет ногами по лавке безголовый черный петух, удирая от облезлого кошака. Прыгала посередь избы и клюка, веселился Савушка безобидный, сверкал пустыми глазницами, заместо лампы светил.

Скоро у Леды голова отяжелела, к горлу подкатила тошнота.