Сошел румянец с девичьих щек, мука светлые очи подернула, подрубленным деревцем застонала душа.

– Отец меня замуж неволит! Избавь, твоей быть хочу!

Даже не глянул, обжигая новым ответом.

– Нечего мне тебя предложить, беден пришел, что имел - потерял, теперь и не сыщешь.

– И ничего более мне не скажешь? Другому в руки покорно отдашь… Вижу, потерял много, да и соврали люди. Не ты пришел! Мой Вечор точнехонько там остался. В воду бы бросилась, но разве для того меня родители растили-холили, чтобы я опечалила их старость? Исполню волю отца, пойду, куда за руку поведут, пусть и не своим желаньем. Деревом стану сухим, камнем лежать буду, а выполню свою женскую долю, продолжу себя, как родичи завещали.

Бросилась прочь, а парень было рванулся следом, да ровно ослепил его солнечный свет, упал Вечор с крыльца на колени, застонал тяжко и ползком забрался назад в избу. Там и пробыл до самой ночи, не поднимаясь с рассохшихся скрипучих половиц. А в глухую полночь ушел в леса, долго бродил, смерти искал среди топких болот и зыбучих песков, диким зверям подставлял голое тело, но звери бежали прочь от него. Потому как смерть сама боялась его.

Среди бесцельных метаний выбрался Вечор на ровную поляну, а там домишко стоит на высоких пнях, красным окошком светится. Сидит на порожке Старая Карга, из пасти единственный желтый зуб торчит. Грязная тряпица вместо платка на седой всклокоченной голове, но глаза зоркие да пронырливые, как у молодой совы.

– Вижу, милок, давно маешься, доли своей не зная.

– Почто честно помереть не могу, почто вся кровь у меня из ран вытекла, а я пустой хожу, как гнилая колода. Ответь, бабка мне, кто я есть таков!

– Ты Кащеев сын, только отцу твоему дети не надобны. Зря по свету мыкаются, горемычные, упокоя им нет.

– Помоги же мне, бабка… - взмолился Вечор, падая на колени.

– Подсобила бы, кабы умела, не в моих это силах. Одно лишь тебя от вечной печали избавит, если вдруг молодая девица пожалеет всей душой, прольет над собой слезы жалостливые, сама расчешет твои длинные волосы, сама закроет твои глаза и руки тебе на груди сложит. Скажешь тогда: «Прими меня Земля-Мать, я иду к тебе по воле своей и прощения прошу за отцовы грехи». Вот тогда обретешь мир и покой.

Сколько не бродил Вечор по оврагам да буеракам, среди ключей гремучих, среди зверей прыскучих, оборвался, поизносился весь, а ноги сами назад привели, к родному селению, близ которого на бугре Ясень рос. Солнце только что село, а в деревне гуляла веселая свадьба. Уже и знахаря местного денежкой одарили, поднесли чарку дорогого вина.

Едва уселись молодые на украшенный лентами возок, как захрапели кони, забили копытами пыль, а с места сойти не могут. Стоит посреди дороги бродяга с почерневшим лицом, с тощим телом, что сквозь прорехи в одежде виднеется, но горят очи алыми огнями, шепчут бескровные губы страшные слова:

– Моя Зоренька! Отдайте добром.

Мужики схватились за колья, бабы завизжали, за широкие спины мужей попрятались. Вышел вперед подвыпивший местный Кудесник, ткнул пальцем в бродягу и пробормотал заплетающимся языком:

– Сгинь, нечисть проклятая! Прочь изыди, топляк, не здесь твое место, а в холодной реке иль в сырой земле.

Жутким хохотом отозвался Пришлый, в ладони хлопнул и понеслись свадебные кони, сбили старика-знахаря с ног, да расшибли насмерть, а жених вылетел из возка на сторону. Одной рукой ухватился Вечор за поводья лошадиные, вытолкнул возницу и сам повез перепуганную Зореньку к ясеневому бугру. Только на пути попался под колесо ухаб, подпрыгнула телега, выпала невеста и ударилась оземь.

Вечор взял в холодные ладони ее окровавленное лицо, потом приложил ухо к груди, сердце билось едва-едва и скоро затихло, только и успел разобрать последний Зорюшкин вздох:

– Еще буду ждать. Приходи скорей…

Разорвались небеса кровавым дождем, то лила слезы сама Живина о своих земным детях, о своем малом народе. Великое горе стряслось под ветвями Священного Ясеня, где похоронил Вечор свою несбывшуюся невесту. А по велению Богини в ту же ночь протекли сквозь корни Дерева два родника: с мутной Мертвой водой – темный плач о Вечоре, с водой прозрачной Живой – о Зорюшке горемычной чистые слезы. И стали ручьи те иметь силу великую, лишь самому-то Кащееву сыну помочь не могли.

Вечор так и не смог места родные покинуть, неприкаянно бродил в темное время по округе, а с первыми петухами прятался в брошенной сторожке на погосте. Люди стали деревню покидать, никто не хотел жить по соседству с ходячим навьем. Седой, сгорбившийся от утраты, Паут на общем людском сходе решил уйти в иные места, а дома сжечь.

Сложили крестьяне нажитое добро в сундуки да кадушки, нагрузили телеги, кинули в солому чадящие смоляные факела, но огонь не разгорался, словно тушила его невидимая рука. Побоялись люди еще больше разгневать неведомых Богов и ушли, не тронув домишек.