Тут и понесся плач, будто сама природа стонала о веселом, улыбчивом парне, который раньше всех сроков покидает мир Светлых Богов, опускаясь в Чертоги Тьмы, откуда, кажется, нет возврата. А если и есть… Никто не вернется прежним.

Словно слепая от слез, под руку со взрослой малознакомой женщиной шла Леда за ладьей, плывшей над землей, покачиваясь на плечах дюжих воинов. Сам Радсей ни в одном походе не был, ни разу чужой крови не проливал, однако же, у высокого носа челна одним из первых шел сам Годар, воздавая любимому брату высокие почести.

Смутно видела Леда, как опустили золотую ладью в глубокую яму, как Арлета сама вниз сошла по особым ступенькам, тщательно выбитым в земле, как поправляла на спящем родиче покрывало, поудобнее укладывала близ ладоней новую дудочку и кленовые гусли. Будет чем потешить Радсею привередливую женушку в Нижнем Мире. Вдруг да разжалобить ее удастся, позволит весточку сюда передать. Бывало и такое...

После сорочин и даже на седьмой год после истинных похорон могла постучаться ночью в слюдяное оконце дома чья-то высохшая рука, мог попроситься на постой изможденный путник. Если примут его хозяева ласково, то и откроется, откуда явился, покажет одну из вещиц, что вместе с усопшим закопали, а на словах передаст и наказы родственника – жалобу или предостережение. И уж горе тому, кто не исполнит волю, ради которой Гонец приходил…

Спустился в землянку к брату и Годар, положил в изножье челна оружие: ножи, лук и стрелы, меч - все новенькое, богато украшенное, словно игрушечное. А потом разжал ладонь и расправил на груди Радсея амулет на длинной золотой цепочке – желтоглазого «дракончика»:

– Береги.

Брату ли напутствие дал или же древнему символу Змеиного рода, Леда так и не поняла, а за ее спиной уже шелестел обвинительный шепоток:

– Ишь ты, ведь ровно каменная стоит, даже не припадет на колени, ма-ало любила, знать, баловство одно! Да с нее-то с русалки всякая беда, как с утки вода, холодное сердце! Ни одного плача не знает, лешачиха окаянная. Только позорит нашего князюшку, даже проводить-то не может по чести.

А потом Леда увидела, как расцвели на бледных щеках Годара красные пятна гнева:

– Уймитесь! Не в себе девица! Еле жива стоит, слово не может молвить.

– Могу… - дрожащим голосом ответила Леда. - Я могу сейчас говорить. И скажу.

Перевела дыхание, до боли впилась ногтями в ладонь, продолжая:

– Радсей очень песни мои любил, так я спою для него. Должен услышать.

Слезы крепко застили глаза, голос срывался, но Леда уверенно подошла к самому краю землянки и приготовилась спускаться. Тяжелая рука легла не плечо:

– Тебе нельзя туда. Здесь оплакивать будешь.

– Хорошо.

Ох, не знала Леда, смогла бы допеть эту песнь до конца, если бы Змей не стоял рядом, но спиной чувствовала его живое тепло, набиралась сил и дальше вела сказ-напев.

Далеко по реке уходила ладья,

За тобою ветер мою песню нес;

Я ждала-ждала, проглядела очи я,

Но покрылся льдом да широкий плес.

Только белый снег - стал весь белый свет,

Не разлиться льду да живой водой;

Говорил мне друг, говорил сосед:

Аль забыл тебя ясный сокол твой…

Догорает лучина, сгорит дотла,

Лишь метель прядет мое веретено,

И сама уже, точно снег, бела,

Но я буду ждать тебя все равно;

В своем прежнем мире Леда всегда избегала «Зиму» Хелависы, очень уж грустная, жалостная песня - причитание, хотя прослушав ее пару раз, запомнила наизусть слова. А вот где и пригодилась, понадобилась… Видать, все бывает в этой жизни не зря.

Собрала последние силы, качнулась вперед, еще раз посмотреть на погребальную ладью и не смогла сдержать крик - расступалась земля, медленно заглатывая в себя точеную лодочку, а вместе с ней и данника, обещанного подземному господину. Вот так слово Отцов порою по безвинным детям бьет. Великую мощь слово имеет, особенно прошедшее через века, через поколения. До самой малой веточки дотянутся корни, напомнят о себе в раз… И не всегда же добром.

У Леды помутилось перед глазами, свет померк в очах, вот она – рядом бездна голодная, кого после сожрет, кого нового приглядела? А за краем-то, что… Годар подхватил ее на руки, молча понес назад, в сторону дома. Главное он совершил, женщины остальное доплачут. Надобно теперь свою ладу утешить:

– Не горюй шибко, светлая моя голубушка! Зерно тоже ведь во сыру землю осенью ложится, чтобы зиму перетерпеть и подняться весной, зацвести, в новом колосе вызреть. Умирает зерно во мраке и холоде, но пускает росток. Может, в этом и для нас мудрость есть? Не умираем совсем, но становимся другими, в ином обличье живем, сами того не ведая.

– Страшно жить, зная о смерти…

– Так ведь тогда смерти нет, заюшка моя.

– Почему… заюшка? - побелевшими губами шептала, желая найти опору душе.

– Потому что дрожишь и всего боишься. Напрасно… Я же с тобой навсегда.

– А-а… потом?

– Захотим, и потом вместе будем.

– Обещаешь мне?

– Только верить надо. Тогда все исполнится.

– Хорошо…