Леда спустилась вниз и, не расспрашивая, из тихих разговор слуг меж собой поняла, что Радсея скоро поведут в баню.

«А мне чем заняться? Как положено себя вести мнимой невесте? То-то вся дворня недобро косится, нечего сказать – хороша… Уснула вчера у себя, а, наверно, должна была рядом с женихом провести последнюю ночь. Ну, что же Арлета не подсказала, Радунечка не шепнула словцо, что же они меня бросили-то все, будто я им чужая совсем!

Но ведь так и есть – пришлая девка, порядков не знаю, ничего здесь не умею. Надумала себе сказок! Князю понравилась на время за ради лунного колдовства. Все эти привороты-присушки, может быть, на короткий срок, особенно над князьями. Правда, какая же я глупая. Только ради Младшего меня здесь и привечали, а не будет его, что тогда ждет…»

От этих горьких раздумий слезы у Леды сами собой потекли, едва успевала утираться рукавом, зато на лицах служанок сразу одобрение появилось: «Не такая уж невестушка бесчувственная, жалеет милого друга, повыть бы еще не мешало в голос, да, кажись, рано, проводины не начались, может и сподобится еще, уразумеет, как оно должно-то быть по добру».

Леда их слова услыхала, стыдно стало, вроде бы о женихе слезы льет, привыкла к славному парню, привязалась уже, а получается, что больше-то горюет сейчас за себя. Совсем как в старом причете, который она записала в деревне, собирая материал для курсовой работы:

«Как мы одни-то теперь… На кого же оставил сирых… Пропадем без тебя, родненький…»

О ту пору Арлета сама намыла брата в жарко истопленной еще поутру баньке, подала белую льняную рубаху с завязочками у ворота. Есть старая примета, что родичи мыть усопшего не должны, как и шить для него одежду, но Радсей ведь живым сойдет в царство теней, сам передаст для Владыки дары Светлого мира.

Свиделась Леда с женихом только перед прощальным обедом, когда Арлета сама приказала подойти к брату, влажные волосы его расчесать, приголубить напоследок. В горнице остались одни женщины, и потихоньку выведала Леда, что Годар с прочими мужами ушел позаботиться о последнем жилище Младшего.

И не повернется язык ту хоромину могилой назвать, потому как растворится земля и примет в свои холодные объятия золотой челн с крепко уснувшим молодым князем. С юных лет знал свою долю Радсей и встречал ее спокойно, уверенно, а может, уже уплывал мечтами на ложе рыжекудрой красавицы, как знать, что за думы были сейчас в его русой голове.

Молчал Радсей, равнодушно принимал сочувственные взгляды и вздохи Леды, не одаривал подругу улыбкой. Потухли голубые очи, словно и впрямь уже различали незримые пути, неизвестные простым людям, твердо стоящим еще на земле. Тонка грань между тьмой и светом, близки миры живых и ушедших. Радсей на распутье сейчас посреди двух дорог. Только шаг сделать осталось...

Все прощальное застолье просидела Леда рядом с женихом как заведенная кукла, прежде и представить не могла, как это будет ей тяжело. Никого в своей жизни не приходилось самой осознанно провожать, слишком мала была, когда покинули этот мир обе бабушки и единственный дед, которого еще крохой застала.

Новые чувства поднялись-восстали из самых темных закоулков души, словно заглянула Леда за край, вдруг узнав цену каждого прожитого дня, каждого солнечного утра, каждого доброго слова. Эхом отдавались в памяти чьи-то давно забытые речи:

«Гости мы здесь, непрочно все, не навсегда. Ушедших раньше тебя не забывай, может, встретят еще. Живи и помни…»

За столом ели медленно, нарочно тянули время и все молчком. Если бы не протяжные заунывные песни из соседних палат, вовсе жутко было бы, морозец по коже полз. Годар сидел супротив брата и Леды, но мимо глядел, и на него самого она не смела поднять глаз. Место хозяина дома на сей раз пустовало, словно оставленное для незримого Духа, что поможет перейти Живому за последнюю черту. Верно, для того же незримого провожатого поставлены были на столе серебряная братина с чеканным узором, стопка блинов да миска пшеничной кутьи.

Вот поднялся Годар, первым отпил из широкого сосуда медовой воды, после передал Радсею и пошла по кругу тяжелая чаша, чтобы вернуться на прежнее место почти пустой.

– Легкой дороги тебе, брат, сладкой жизни на новом месте. Нас не забудь, а уж мы тебя обещаем помнить.

Склонил голову Радсей и тихо шепнул Старшему:

– Медлишь напрасно, я готов. Доставай же царевин плат, заждалась меня Златоволосая, негоже ее дальше томить. Пусть простит меня небо, простит лес и поле, если в чем-то я виноват, также перед людьми винюсь, сам ни на кого не держу зла. Ухожу с миром. Прощайте!

Леда смотреть не смогла, отвернулась к Радуне, сжала ее ледяные ладони, привлекла к себе. Обнялись девушки и затихли. В торжественном молчании вынесли мужчины тело Радсея из терема, положили в подготовленную ладью, белым пологом накрыли поверх платка Огненной Девы.