– Вроде того. Не знаю. – Он снова крутит карандаш. – Когда я записываю что–то от руки, это кажется… более беспорядочным. Более настоящим. Когда я печатаю эту фигню на телефоне или ноутбуке, это не кажется реальным. Всё становится слишком вылизанным еще до того, как я пойму, что на самом деле пытаюсь сказать.

Я медленно киваю.

– В этом есть смысл.

– Правда?

–Ага. Когда пишешь от руки, это как будто… как будто ты физически связан со страницей. Я понимаю.

Он неопределенно хмыкает.

– Так, о чем песня? – спрашиваю я.

– Она не получается.

– Я не об этом спросила.

– Неважно, Блейк. Это дерьмовая песня. Я уже несколько дней сижу здесь и пытаюсь выжать из нее что–то, чего в ней нет.

– Думаю, ты слишком строг к себе.

– Господи, – бормочет он.

Я хмурюсь.

– Что?

– Да ничего. Просто… Я уже год не писал ничего приличного. Всё кажется вымученным. Повторяющимся. Шаблонным.

Я слышу стыд в этом последнем слове. Полагаю, любой музыкант боится, что его назовут шаблонным.

– Мне в этом году стукнет двадцать пять, а у меня даже нет запасного плана. Если я не смогу зарабатывать на жизнь музыкой, что, черт возьми, мне тогда делать?

Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Большую часть своей жизни я испытывала такую же всепоглощающую тревогу за свое будущее. Но в отличие от меня, у Уайатта есть талант. Как он не понимает, что это дает ему преимущество? Настоящий шанс на успех.

– Слушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь использовать связи твоей мамы, – осторожно начинаю я, но даже не успеваю закончить мысль.

– Оставь это, Блейк. – Он потирает переносицу, его лицо искажается от разочарования. – Думаешь, легко быть сыном Ханны Грэхем? Одной из лучших авторов песен своего поколения? Думаешь, легко быть сыном Гаррета Грэхема? Мистера Совершенство? Это такое чертовски огромное давление. И единственный способ справиться с ним – делать все самому. Иначе это не будет казаться заслуженным. Этим летом мне нужно написать песню. Чертовски хорошую песню.

Меня удивляет, насколько он откровенен. Обычно разговорить Уайатта – все равно что вырвать зуб.

Боясь спугнуть его излишним напором, я стараюсь говорить осторожно.

– Дело правда в песне?

Я жалею о своем вопросе, потому что его выражение лица мгновенно становится непроницаемым.

– Не надо меня психоанализировать. Это пустая трата времени.

– Я не... Я просто пытаюсь...

– Отвлечь меня, – перебивает он. – Вот что ты всегда делаешь. Чертовски отвлекаешь меня.

Я ошеломлена его резким тоном.

– Уайатт...

– Неважно. – Он резко встаёт. – Я не буду ужинать. Пожалуй, лучше пойду куда–нибудь.

– Куда?

Он не отвечает. Просто хватает гитару и идёт к лестнице, оставляя меня одну на пирсе.

Уайатт ушел несколько часов назад. Хотя он не взял машину, а вызвал такси, я все равно раз десять чуть не позвонила Джиджи, чтобы спросить, стоит ли мне волноваться.

В начале двенадцатого тишину ночи нарушает рев двигателя и хлопок автомобильной двери. Я испытываю облегчение. Он вернулся.

Внизу раздается звуковой сигнал, когда он отключает сигнализацию, а затем снова включает ее. Услышав его тяжелые шаги на лестнице, я решаю не выходить из комнаты, но хочу убедиться, что с ним все в порядке. Перед уходом он выглядел очень расстроенным.

Я выхожу в темный коридор как раз в тот момент, когда он появляется на лестничной площадке второго этажа.

– Эй, – осторожно говорю я. – Ты в порядке?

– Нормально, – бормочет он.

А потом он спотыкается о ковровую дорожку и, чтобы не упасть, хватается за стену, задевая фотографию Коротышки и Бержерона, собак семьи Грэхемов. К счастью, рамка не падает.

Я с осуждением смотрю на него.

– Ты пьян?

– Нет, – вызывающе отвечает он. Делает ещё пару шагов и снова спотыкается. – Может, немного.

Он начинает смеяться, но мне не до шуток. Я включаю свет и направляюсь к нему, и мы чуть не сталкиваемся посреди коридора. Он заметно пошатывается.

– Господи, – говорю я. – Сколько ты выпил? Что, чёрт возьми, с тобой не так?

– Сколько у тебя времени?

Я даже не улыбаюсь.

– Уайатт.

Игнорируя меня, он, шатаясь, идёт дальше, пытаясь добраться до своей комнаты. Он в стельку пьян. Глаза расфокусированы. Волосы в беспорядке, потому что он постоянно проводит по ним рукой. И даже в таком состоянии в нём есть что–то невыносимо притягательное. В чёрной футболке, рваных джинсах и с кольцами, поблёскивающими в свете коридора, он – воплощение плохого парня.

– Вот в чём дело, Блейк. – Он пьяно выговаривает моё имя. – Ты появляешься здесь, и моя голова перестаёт работать.

Сердце замирает в груди.

– Что?

– Ты слышала. Моя голова. Перестаёт. Работать. Ты улыбаешься, и говоришь, и задаёшь вопросы, и внезапно я сам себе мешаю.

Я смотрю на него с открытым ртом.

– Ты винишь меня в своём творческом кризисе?

– Нет, – он ругается себе под нос, и в его голосе слышится мука. – Ты… просто ты. Ты здесь.

– Где? – Я так сбита с толку.

– Везде.