Когда холод в воздухе наконец пробирает меня до костей и наступает скука, я прячу телефон в карман и машу Уайатту. Он едет задом наперёд, потом разворачивается, и его коньки скрежещут по льду, когда он направляется ко мне.

– Уходишь? – кричит он.

– Да, я сейчас иду в библиотеку.

Кивая, он снимает перчатку и убирает влажные от пота волосы со лба. Он невообразимо привлекателен.

– Ладно, – говорит он. – Встретимся у машины.

Он уже собирается уехать, когда мой мозг решает захватить управление моим ртом.

– Ты задел мои чувства.

Он останавливается, снова разворачиваясь на лезвиях. Глубокая складка появляется на его лбу.

– Что?

– Ты задел мои чувства, – повторяю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Вчера. Ты заставил меня чувствовать себя... ничтожной. И жалкой. – Заткнись, Блейк, – ору я на себя. Но эмоции взяли верх. – Будто есть что–то плохое в том, чтобы надеть красивое платье и выйти в свет.

Уайатт заметно сглатывает.

– Ты заставил меня думать, что я сама виновата в том, что мне изменили, – бормочу я, уставившись на свои кроссовки. – Потому что я такая дура, что даже не видела этого.

Тишина с его стороны затягивается, вызывая прилив разочарования. Я нахожу смелость поднять взгляд и встречаю... ничего. Его лицо абсолютно ничего не выражает.

– В общем, – пожимаю я плечами. – Это всё, что я хотела сказать.

Но он всё равно молчит.

Сцепив зубы, я отхожу от оргстекла. Ну и ладно. Пошёл ты, мудак.

– Блейк.

Я останавливаюсь, услышав своё имя, и поворачиваюсь к стеклу.

– Что? – бормочу я.

Наши взгляды встречаются. Когда он говорит, его голос звучит низко и хрипло.

– Это больше не повторится.

Глава 9. Блейк

Хочешь знать, на что я гожусь?

Остаток дня мы почти не разговариваем.

Вот тебе и желание Уайатта загладить вину перед людьми, чьи чувства он задел. Или, может, он так делает только с сестрой. В любом случае Джиджи была не права. Когда я сказала ему, что он меня обидел, он просто перестал обращать на меня внимание.

А теперь уже почти время ужина, и я не знаю, стоит ли мне готовить стир–фрай на двоих или обойтись одной порцией. Уайатт тусуется на пирсе с тех пор, как мы вернулись с нашей библиотечной экскурсии / совершенно секретной тренировки по хоккею.

Я наблюдаю за ним из окна. Он без футболки, его волосы влажные, будто он только что искупался. Гитара лежит на коленях, и он что–то пишет в том самом потрепанном блокноте, который всегда при нем.

Отсюда, сверху, его можно принять за умиротворенного человека. Расслабленного. Но он то и дело с отвращением качает головой, что выдает истинное положение дел. Я видела, как он постоянно делал так на лодке вчера, когда его не устраивали слова на странице.

Что–то внутри меня смягчается. Мне хочется злиться на него. Ненавидеть за то, как он надо мной насмехается и высмеивает мои чувства, обвиняя в желании привлечь внимание. Но трудно удерживать гнев, когда он сидит вот так, явно борясь с чем–то внутри себя. И поскольку сентиментальность – один из моих главных недостатков, мне внезапно становится стыдно за то, что я назвала его угрюмым придурком.

Я не думаю, что его проблема заключается в перепадах настроения. Я думаю... что он застрял. Не в творческом кризисе. И не в бессоннице. Глядя на него сейчас, я вижу не парня, который срывается на всех, потому что он мудак. Я вижу человека, который недоволен своей жизнью и не знает, что делать дальше.

Не успев себя остановить, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам к пирсу.

Должно быть, он слышит шлепанье моих сланцев, но не поднимает голову. Карандаш свободно лежит у него в руке. Вдалеке за деревьями начинает садиться солнце, окутывая его голову золотистым сиянием.

– Привет, – говорю я, останавливаясь на небольшом расстоянии от него.

– Привет.

Подхожу ближе, любопытство берет верх, и я заглядываю в раскрытый блокнот у него на коленях. Вижу помарки и кляксы, слова, обведенные кружками, и целые фразы, зачеркнутые резкими штрихами.

– Хотела узнать, придешь ли ты на ужин, – говорю я. – Мне готовить на двоих?

– Ага, конечно. Отлично. – Он звучит рассеянно.

– Как продвигается песня?

– Никак. – Он напряженно смотрит в сторону, выдавая свое разочарование.

– Мне жаль. – Я смотрю, как он захлопывает кожаную обложку и откладывает блокнот в сторону. – Мне нравится, что ты пишешь в блокноте. Это так по–старомодному, – замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он наконец бросает на меня мимолетный взгляд, и снова смотрит на карандаш, вертя его в пальцах.

– Да. Мне нравится видеть слова на бумаге.

– Это имеет значение? – спрашиваю я с любопытством.