Не говоря больше ни слова, она хватает сумочку с табурета и следует за мной из бара. Только когда мы оказываемся на полпути через парковку, она останавливается как вкопанная.

– Что это было, Уайатт?

Я продолжаю идти к джипу.

– Ничего. Я захотел уйти.

– Ты приревновал?

Обвинение обжигает меня. Я останавливаюсь, ожидая, что она меня догонит.

– Я не ревную.

– Все ревнуют, – раздражённо говорит Блейк. – И, честно говоря, ты сейчас примерно так себя и ведёшь.

– У меня нет причин кого–то ревновать сегодня вечером, Логан.

– Верно. Вот я глупышка. – Её губы кривятся. – Наверное, это просто твой план с целибатом снова делает из тебя мудака?

– Да, – легко говорю я. – Всё дело в нём, Веснушка.

Я притворяюсь, что не замечаю боли, которая отражается на ее лице. Так же, как притворялся, что не замечал её, когда ей было шестнадцать и она призналась, что влюблена в меня, а я погладил ее по голове, как ребенка. Или как притворялся, что не замечал её на следующее утро после кануна Рождества, когда чуть не трахнул её, а потом прикинулся дурачком.

Я до сих пор верю, что поступал правильно в обоих случаях, но боль в её глазах не давала мне покоя. Преследовала меня.

На секунду я почти говорю ей, как чертовски часто я о ней думаю. Но держать её на расстоянии – вот в чём я мастер, так что я продолжаю вести себя как придурок.

– Я просто раздражен, ясно? Не хотел провести остаток вечера, наблюдая, как ты фальшиво смеешься с каким–то барменом.

– Кто сказал, что смех был фальшивым?

– Этот парень в жизни не рассказал ни одной смешной шутки, Блейк.

– О, потому что ты уморительный? Шутишь направо и налево? Ты пятьдесят процентов дня вёл себя как мудак.

– А ты очень отвлекала, – парирую я. – Флиртовала. Дразнила. Светила сиськами. Я пытаюсь писать.

– О боже, ты такой самоуверенный мудак. Ты когда–нибудь думал, что то, что я делаю, не имеет к тебе никакого отношения? Может, я правда не хочу полосок от купальника? Может, я хочу поговорить с симпатичным барменом? И я с ним даже не флиртовала! Я просто была дружелюбной.

– Дружелюбной, – передразниваю я. – Теперь мы это так называем?

– В чем, черт возьми, твоя проблема? – спрашивает Блейк.

Не знаю, – хочется мне простонать.

Вместо этого я удваиваю ставки.

– Проблема в том, что ты отчаянно пытаешься привлечь внимание любого парня, который уделит тебе пять секунд. А теперь, когда твой парень наконец сделал то, чего все от него ждали, ты флиртуешь со всеми подряд, чтобы почувствовать себя лучше.

– Что, прости? – У неё отвисает челюсть.

Я продолжаю, потому что слишком взвинчен и не могу остановиться.

– Ты не пытаешься быть дружелюбной. Ты пытаешься быть желанной.

Блейк молчит несколько секунд. Но за ее недоверчивым взглядом я вижу знакомую тьму. Бурю боли.

Наконец она марширует к пассажирской стороне джипа.

– Открой, – рявкает она.

Поездка домой проходит в напряженной обстановке. Блейк крепко прижимает руки к груди, всем своим видом показывая, что я должен молчать. В кои–то веки я это делаю.

Я сосредоточенно смотрю на дорогу, огибающую озеро, а Блейк смотрит в окно и демонстративно молчит. К тому времени, как мы возвращаемся в дом, тишина становится удушающей, сдавливая мне горло. Она выпрыгивает из джипа, ее сарафан развевается вокруг ног.

Я иду за ней к крыльцу и делаю вид, что не замечаю, как ее волосы переливаются в лунном свете. Кажется, я одержим ее волосами. Не помню, когда это случилось, но вот мы здесь.

– Спокойной ночи, – бормочет она в прихожей и направляется к лестнице.

Я иду на кухню, раздумывая, взять ли пиво и гитару и посидеть снаружи, или просто ударить себя по лицу за то, как сильно я сегодня облажался.

Я выбираю вариант номер три: подняться наверх и попытаться поспать хоть раз в жизни.

Я выхожу в коридор второго этажа как раз в тот момент, когда Блейк выходит из общей ванной, потому что я, как мудак, украл её комнату с личной ванной.

На ней пижама, хотя я использую этот термин условно. На ней крошечные шорты и белая майка, сквозь которую все видно. Ее лицо чистое, розовое и блестящее, с ярко выраженными веснушками. Распущенные волосы струятся по спине.

Так или иначе, в таком виде она еще более опасна. Без сексуального, распутного сарафана, без туши и блеска для губ. Обнаженная и непринужденная. Такая красивая, что ты забываешь, как дышать.

– Может, тебе надеть что–нибудь потеплее? – Спрашиваю я, как идиот. – Ночью становится холодно.

– Вечно ты указываешь, что мне носить, да, Уайатт? – Её голос звучит угрюмо.

– Нет, я не то имел в виду. Ты просто замёрзнешь...

Господи, заткнись, – мысленно приказываю я себе.

– Я в порядке, – бормочет она и уходит.

Она закончила разговор.

Я позволяю ей закончить. Потому что, если я снова открою рот, не уверен, что смогу продолжать врать.