— Да ладно, куда спешить? — Я отхлебнул кофе. — Профессор раньше полудня не приедет. Небось, спит еще у себя в Орешке.

— Спит? — Катя приподняла бровь. — Да как же. Затемно прикатил — так ему интересно. Но тебя будить не велел. Сидят с бабушкой на улице, чаи гоняют.

— Профессор? В такую рань? — Я сгреб с блюдца недоеденный бутерброд. — Пойдем, я должен это увидеть.

Мы вышли через заднее крыльцо. Гром-камень просыпался. Неторопливо, по-весеннему — как и положено старому дому, которому некуда торопиться. С конюшни доносилось тихое ржание — лошадей кормили, и оттуда же тянуло сладковатым запахом сена и навоза. Где-то под холмом уже стучали молоток — плотники взялись за работу. А на берегу у Великанова моста мелькали крохотные фигурки — гридни убежали на разминку, и тренировочная площадка за господским домом была пуста.

Видимо, поэтому старики ее и облюбовали.

Бабушка сидела на лавке, закутанная в пуховый платок поверх платья. Грела руки о чашку и слушала, чуть наклонив голову, — внимательно, как слушают что-то по-настоящему интересное, а не из вежливости.

А Воскресенский говорил — негромко, но как всегда увлеченно. Жестикулировал одной рукой, а второй придерживал чашку, которая уже изрядно расплескалась ему на колени. Он уже успел расстегнуть ворот пальто, и шарф сполз на одну сторону — похоже, его сиятельству профессору стало жарко, хотя мартовское утро не баловало теплом.

— Ну ничего себе, — пробормотал я вполголоса, обернувшись к Кате. — Еще немного — и бабушка поедет поступать в Академию вместо тебя.

— Скорее уж замуж на старости лет. — Катя хмыкнула. — Смотри, как заслушалась — глаз не отводит.

Мы подошли поближе ближе.

— …и вы, дорогая моя Анна Федоровна, без сомнений, тоже правы, — тем временем продолжал Воскресенский. — Легенды не рождаются на пустом месте! И даже в самых простых и наивных детских сказках присутствует…

Договорить он не успел. Заметил нас — и бабушка тут же была забыта. Профессор вскочил с лавки, едва не опрокинув чашку, и шагнул навстречу с таким видом, будто ждал этого момента всю ночь.

Что, впрочем, наверняка именно так и было.

— Игорь Данилович! Доброе утро, доброе утро! — Воскресенский схватил мою ладонь и потряс с силой, которой позавидовал бы иной гридень. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Нас ждет совершенно необыкновенный день — я почти не спал от нетерпения!

— Доброе утро, профессор. — Я осторожно высвободил руку. — Вижу, вы уже нашли благодарного слушателя.

— Дмитрий Иванович — замечательный рассказчик. И готов уделить время бедной старушке, в отличие от собственных внуков. — Бабушка поднялась с лавки, поправила платок и чуть нахмурилась — но тут же заулыбалась и кивнула в сторону гридницы. — Да ладно, идите уж. Вижу же, что не терпится.

Уговаривать нас не пришлось, и через несколько мгновений я уже прошагал насквозь через оружейню, толкнул дверь, и лица тут же коснулся теплый воздух. Огонь в горне горел едва заметной искоркой, но никогда не гас полностью — даже в самые лютые морозы. Для троих в кузне было тесновато — верстаки, наковальня и стойки с заготовками оставляли посередине совсем немного места, и мне пришлось отступить к стене, освобождая дорогу.

Воскресенский осторожно опустил на верстак позвякивающий сверток. Приподнял промасленную ткань — и в полумраке кузни тускло блеснул кресбулат.

— Вот, — профессор бережно коснулся самого крупного осколка кончиками пальцев. — Сегодня ваш фамильный клинок возродится — уже в новом облике!

Я не ответил — уже потянулся Основой к контуру. Нащупал знакомое сплетение чар, которое уходило в подземелье господского дома, и добавил силы первородному пламени. Оно тут же проснулось — жадно, радостно, будто голодный зверь, которому наконец бросили кусок. Хлебнуло ману из жив-камня в алтаре и вспыхнуло, бросая на стены кузни неровные тени.

Со стороны, должно быть, выглядело так, будто огонь разгорелся сам собой — из ничего, без растопки и мехов.

Воскресенский поправил очки и уставился на горн.

— Неожиданно, — проговорил он, чуть понизив голос. — Кажется, вы становитесь еще сильнее, друг мой. Странно… Я никогда еще не видел такой магии. Чары совсем не сложные с точки зрения структуры, однако их потенциал… — Он помолчал, подбирая слова. — Как вы смогли добиться такой мощности?

Я усмехнулся себе под нос. При всех своих знаниях профессор не видел самой сути — качественно иного состояния энергии. Старик существовал в привычной системе счисления, которая позволяла оценить мощь обычного, базового аспекта. И действительно, с точки зрения голой теории первородное пламя включало в себя Огонь — но одновременно было и чем-то неизмеримо большим.

Как если бы человек, никогда не видевший моря, пытался измерить его глубину обычной линейкой — не годился сам инструмент.