На холщовой тряпице между гаечным ключом и какой-то деталью от волота Годунова лежал Разлучник. То, что от него осталось. Рукоять — огромная, которую я своим руками переделывал под огромные пальцы Святогора — и рядом с ней — осколки клинка. Аккуратно, один к одному, все: от крупных размером в половину ладони, до совсем крохотных, не больше ногтя.

Кресбулат поблескивал тускло, без привычного серебристого отлива — мертвый металл, потерявший и хозяина, и магию.

— Не могу перестать любоваться, — негромко сказал Воскресенский. — Меч прекрасен — даже сейчас. Тяжелая утрата, друг мой.

— Оружие. — Я провел пальцем по самому крупному осколку, и металл отозвался — едва заметно, на самой границе восприятия. Не мертвый — спящий. — А оружие порой ломается.

— Да. Ломается — и его можно перековать. Да, для этого нужен тот, кто умеет обращаться не только с горном, но и силен в магии. — Профессор посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Но у нас как раз есть такой человек, не правда ли?

Я кивнул. Может, я и правда был не лучшим чароплетом, однако в кузнечном деле и правда кое-что смыслил. Пусть и не как древние мастера-колдуны, которые когда-то сковали Разлучника для одного из моих предков — но уж точно не меньше нынешних.

Вот только…

— Просто соединить осколки не выйдет, — сказал я, разглядывая разложенные куски. — Материала не хватит. Даже если ничего не потерялось и получится ковать в стык…

— Можете добавить кресбулат, если вам угодно, — кивнул Воскресенский. — А мы с Катериной Даниловной позаботимся о том, чтобы сохранить чары. Оттиски еще читаются — и если действовать аккуратно, новый меч примет их не хуже старого.

— И мы сможем придать металлу другую форму?

— Безусловно, друг мой. Если желаете, можете сделать клинок чуть длиннее — как раз под вашу богатырскую руку. Или изменить форму эфеса, чтобы…

— Нет. — Я улыбнулся. — Если уж и правда раздувать горн — я намерен выковать другое оружие.

— Вот как? — удивился Воскресенский. — И это будет?..

Катя подалась вперед, свесив ноги с верстака.

— Молот. — Я посмотрел на осколки, потом на рукоять — и снова на осколки. — Тяжелый боевой молот.

Глава 3

Солнце едва поднялось над верхушками сосен за усадьбой, и первые лучи пробрались сквозь щель между шторами и упали на одеяло теплой полосой. А я лежал и смотрел в потолок — просто так, без мыслей, без привычной готовности вскочить и схватиться за оружие. И слушал тишину. Не тревожную, когда ловишь ухом каждый шорох, а настоящую — домашнюю, утреннюю, пропахшую печным дымком и слегка подмерзшим за ночь деревом.

Враг повержен. Отец отмщен. Годунов мертв, Зубовы разбиты, Извара — последний их оплот — взята почти без потерь. Пожалуй, впервые за все время, что я провел в этом теле и в этом мире, мне не нужно было никуда спешить. Ни в бой, ни на переговоры, ни в Тайгу, ни в Орешек — доказывать Орлову, что люди князя Кострова действуют исключительно в интересах короны и народа Империи — хоть не забывают и о собственных.

Я, черт возьми, мог позволить себе просто лежать и ждать, пока за окном проснется двор — и побыть не Стражем в чужом теле, не военачальником, не Одаренным первого ранга и правителем вотчины… точнее — теперь уже, можно сказать, двух вотчин — не считая клочка земли за Невой. А просто Игорем Костровым. Братом, внуком, племянником. Обычным… ладно, почти обычным парнем неполных девятнадцати лет от роду.

Впрочем, долго валяться без дела все равно не получилось. Шесть часов сна — немыслимая роскошь для того, кому хватает трех — и сила бурлила внутри, как вода в перегретом котле. Тело требовало движения, и я перекатился из-под одеяла прямо на пол, уперся ладонями в доски и начал отжиматься. Раз, другой, третий — ровно, без рывков, чувствуя, как мышцы просыпаются и включаются в работу.

Стражу положено держать в порядке свое оружие — даже такое хрупкое и несовершенное, как человеческое тело.

Закончив с тренировкой, я умылся, оделся, спустился вниз. И тут же выяснил, что кое-кто сегодня поднялся раньше меня: на столе в обеденном зале уже ждала чашка кофе — еще горячего, с легким паром над краем — и бутерброд.

Один. Слишком небрежный для прислуги, которая непременно накрыла бы на подносе с салфетками, и обязательно добавила бы блюдце с вареньем и сушки. Слишком маленький для бабушки — та сделала бы штуки четыре, не меньше. И, пожалуй, слишком уж неаккуратный для Полины: колбаса была нарезана грубо, толстыми ломтями, да и хлеб примерно так же.

— Доброе утро, Катерина Даниловна, — произнес я. Тихо, чтобы не перебудить тех, кто еще спал. — Благодарю, вы очень любезны.

— Вот что значит — глава рода… Еще и первый ранг теперь. — Катя выглянула из-за двери на кухню. И нахмурилась — впрочем, скорее удивленно, чем обиженно. — Почувствовал все-таки? А я, между прочим, пряталась.

— Вычислил. — Я кивнул на бутерброд. — Ты колбасу режешь, как металл в оружейне.

— Криво?

— Основательно, — улыбнулся я. — Без ненужной экономии.

Катя фыркнула, но обижаться не стала — видимо, сочла за комплимент.

— Сама-то поела?

— Да давно уже. — Она махнула рукой. — Ты тоже хватай — и пойдем. Нам сегодня в кузне до ночи возиться.