Молот дрогнул на наковальне — а потом сорвался с места и лег рукоятью мне в ладонь. И тут же вспыхнул. Сначала руны — бело-золотым огнем, ярким, живым, пульсирующим в такт ударам сердца. Потом вся боевая часть, от молотка до клюва, засветилась изнутри, и по рукояти побежали светящиеся нити, оплетая кресбулат и сталь. Вулкан первым сорвался с места — выскочил из кузни в оружейню, туда, где на дощатом полу лежали останки волота Годунова — и я прошел следом, пригнувшись под низкой притолокой.

Места здесь было побольше — в самый раз, чтобы немного размяться.

Плечо оттягивала тяжесть, но тяжесть приятная и честная — вес благородного металла. Не чрезмерный — а ровно такой, какой нужен, чтобы каждый удар нес в себе всю мощь тела и магии. То, с чем не справился бы обычный человек — но в самый раз для того, кем я когда-то был.

И кем собирался стать снова.

Я перехватил рукоять двумя руками, примерился — и повел молот по широкой дуге, разгоняя от бедра к плечу, вверх и вперед. Воздух загудел, и кресбулат прочертил в полумраке оружейни полукруг бело-золотого огня. Чары запели — неслышной тревожной нотой, от которой зазвенело все внутри, от груди до кончиков пальцев.

Обратный ход — снизу вверх, тяжелым маятником, набирающим скорость. Клюв рассек воздух в ладони от торса волота Годунова, и мертвый металл отозвался дрожью, будто почуял оружие, которое его когда-то убило. А я уже работал одной рукой — прокрутил рукоять в ладони, перехватил у набалдашника и повел горизонтально, на уровне пояса, вкладывая в движение не столько мышцы, сколько инерцию. И молот слушался — пожалуй, даже охотнее, чем когда был клинком по имени Разлучник.

То оружие ковали под чужую руку. Это — под мою.

Последнее движение. Я перехватил рукоять обеими руками, коротко замахнулся — и стукнул навершием в дощатый пол. Не сильно — но магия выплеснулась вместе с ударом, и от места, где сталь встретила дерево, кольцом разошлась волна бело-золотого огня. Она добежала до стен, лизнула сапоги Воскресенского, взобралась по ткани Катиного комбинезона — и угасла, не причинив вреда.

— Ну и силища! — Воскресенский отступил на шаг, но глаза за стеклами очков горели восторгом, а не страхом. — Не хотел бы я быть тем, кто встретится с вами в бою!

— Ладно, убедил. — Катя подула на кончики пальцев, хотя огонь даже не обжег. — Только осторожнее — а то гридницу спалишь.

— Да уж, красиво. Даже не хотелось отвлекать.

На этот раз голос донесся от двери. Жихарь стоял в проеме, привалившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, рыжие кудри из-под шапки, на лице — привычная ухмылка. Но в чуть прищуренных глазах вместе с восторгом все же поблескивала и тревога — а значит, новости, с которыми он приехал, наверняка так себе.

Впрочем, какие еще у меня бывают новости?

— Тут такое дело… В общем, я из крепости прямиком сюда и помчал, ваше сиятельство, — Жихарь шагнул вперед, на ходу стягивая шапку. — Вольники говорят — на том берегу херувима видели.

— Херу… кого?!

— Херувима. Это вроде ангела, ваше сиятельство. Здоровенный бородатый мужик. — Жихарь развел руки и помахал ими, будто пытаясь взлететь. — С крыльями.

Глава 4

— А это кто там бродит? — раздалось из-за елей. — Выходи давай. А то как дам из ружья!

Голос был знакомый. Сердитый, хриплый и до того убедительный, что я невольно усмехнулся.

— Нет у тебя никакого ружья, дед, — сказал я, раздвигая ветки. — Только револьвер. И тот небось в избе забыл.

Боровик опешил. Шагнул было назад, прищурился — и только потом узнал. Старик стоял без шапки, в грязной белой майке под расстегнутым до пояса бушлатом, покрытым опилками. Сапоги по щиколотку в грязи — видно, ходил проверять что-то по берегу с самого утра. Седая борода всклокочена, на лбу испарина — работа прогрела не на шутку. Впрочем, не только она: солнце било сквозь кроны молодых елей и шпарило уже всерьез, будто зима передумала возвращаться и ушла насовсем.

— Матерь милосердная… — Боровик отступил на шаг. — Я уж думал — чужой кто шастает! А это вы, Игорь Данилович. Давно не заглядывали.

— Не до того было. — Я вышел из-за деревьев и остановился напротив. — Зато чужих тут больше нет и не будет. Надеюсь.

Боровик кивнул — коротко, с пониманием. Не переспросил, и уточнять не стал. Он не покидал крепость всю зиму — сидел здесь, по эту сторону Невы, пока мы дрались то с упырями в Орешке, то Годуновым и Зубовыми за Гатчину и Елизаветино. Но война добиралась и сюда — вместе с вестями, ранеными и пробитыми пулями внедорожниками.

Хотя в крепости хлопот наверняка хватало и без нее. Гридни уходили и не возвращались, вольники приносили слухи вместе с добычей, а по ночам за частоколом порой творилось такое, что даже привычные к Тайге люди не спали до рассвета. Боровик все это видел, слышал, запоминал — но жаловаться не спешил. Как и положено человеку, который привык справляться своими силами, а не бежать за помощью к князю по малейшему поводу.