— Распределится равномерно и будет стабильной. Я же показывала.

Козлиная бородка профессора встопорщилась, очки съехали на кончик носа, и лицо приобрело хорошо знакомое мне выражение возмущенного удивления. Которое у него неизменно появлялось каждый раз, когда четырнадцатилетняя девчонка оказывалась права, а заслуженный профессор Московской Академии наук оказывался… скажем так, слишком уж поспешен в своих суждениях.

Перед ними, прямо на полу оружейни, громоздилось нечто колоссальное. И разобранное до такой степени, что я едва смог узнать волота, из которого не так давно вытащил хозяина… Точнее — то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Торс. Огромный — шире и массивнее Святогора, без рук, без ног, без наплечников и шлема. Пластины брони из кресбулата, снятые с груди и боков, аккуратно разложены вдоль стен. На расстеленном брезенте остались только внутренности: стальные ребра, разобранные на секции, медные перемычки в палец толщиной, какие-то трубки, блоки, узлы… Все это торчало, свисало и переплеталось, и из нутра машины тянуло холодом остывшего металла и чуть сладковатым запахом старой смазки.

Сестра, профессор, древняя машина на полу и я в дверях, не замеченный никем. Прямо как в тот день, когда мы втроем пытались оживить Святогора.

Только на этот раз я не стал ждать — неслышно скользнул вперед и закрыл Кате глаза ладонями.

Она не стала гадать.

— Игорь! — Ключ и тряпка полетели на пол. Катя вывернулась, подскочила и повисла на шее, едва не сбив меня с ног. — Ты вернулся! Давно? Почему не предупредил? Ты…

— Полминуты назад. — Я осторожно шагнул в сторону и усадил ее на верстак — обниматься с перемазанной маслом сестрой и одновременно удерживать равновесие оказалось непросто. — И сразу сюда — даже к бабушке не зашел.

— Доброго дня, друг мой. — Воскресенский снял очки и протер их тряпочкой, которая была разве что немногим чище Катиного передника. — Рад видеть вас целым и невредимым.

— Чего нельзя сказать об этой машине. — Я взглядом указал на полуразобранный торс волота. — Похоже, ему здорово досталось.

— Еще как. — Профессор водрузил очки обратно и посмотрел на меня поверх стекол. — В каком-то смысле вы, Игорь Данилович, совершили невозможное. Или это сделал ваш клинок.

— Вот как? — усмехнулся я. — Раз уж даже вы говорите о невозможном, Дмитрий Михайлович, значит…

— Мне еще не приходилось сталкиваться с подобным. — Воскресенский опустился на корточки и положил ладонь на стальное ребро — бережно, как врач, осматривающий тяжелого больного. — Так что пока могу поделиться лишь предположениями. Чары на вашем фамильном клинке очень древние и чрезвычайно могучие. Они устроены — точнее, были устроены — так, что не просто служили хозяину из рода Костровых, но и принимали его силу…

— Как жив-камень? — вставила Катя, болтая ногами на верстаке.

— Можно сказать и так. Контур в несколько слоев, способный напрямую взаимодействовать с Основой владельца, исключительно устойчив. И чтобы расколоть металл клинка, понадобилась энергия… — Воскресенский замолчал, задумался и пожевал губами. — Боюсь, цифра просто не поддается исчислению.

Я молча улыбнулся. Колоссальной цифра была, вероятно, лишь для местных магов. Зато для Стража наверняка оказалась бы не такой уж и огромной. Я не слишком многое знал об истинной природе первородного пламени, однако Отец всегда говорил, что его могуществу нет предела. Как нет и предельных показателей, которые способен измерить хоть один прибор, когда-либо изобретенный человеком.

— В общем, неудивительно, что волот пострадал не меньше, чем его покойный хозяин, — продолжил Воскресенский. — Сами по себе осколки клинка едва ли могли навредить такой машине даже изнутри, однако энергия, о которой мы говорим, почти уничтожила чары. Просто-напросто стерла! Теперь перед нами чистый лист, который хранит лишь оттиски прежней магии — в лучшем случае.

— Но вы ведь сможете ее восстановить? — Я обошел торс, разглядывая металлические внутренности. — Моей дружине не помешала бы столь… интересная машина.

— Еще какая интересная, — Катя спрыгнула с верстака и подошла. — Смотри, что у него тут.

Она присела и чуть приподнялась одну из пластин брони — из тех немногих, что остались на теле волота. За кресбулатом обнажился каркас — стальные ребра, разбитые на секции, и блоки, которых оказалось заметно больше, чем у Святогора.

Раза в полтора, а то и в два. Медные шины — не провода, а именно шины, широкие и плоские — шли вдоль ребер. Их явно рассчитывали с прицелом на нагрузку, от которой обычные жилы расплавило бы в несколько секунд. Любой волот с его массой, механической мускулатурой и чарами потреблял целое море энергии, но этот определенно был титаном даже среди себе подобных машин — и внутренности имел соответствующие.