Ближе. Намного ближе.

Уайатт собирается меня поцеловать, да?

Пульс взлетает, губы покалывает в предвкушении, и вдруг…

— Привет, друзья.

Мы с Уайаттом тут же отстраняемся при звуке голоса Сойера. Чёрт, как мы его не услышали? Он ведь на лошади, шагает прямо к нам. Перед ним в седле сидит Элла, его трёхлетняя дочь. На ней розовый шлем для верховой езды, идеально сочетающийся с её розовыми сапожками.

— Доброе утро, Сойер, — я улыбаюсь малышке. — И тебе тоже, Элла. Мы как раз… собирались вас поискать.

Губы Сойера дёргаются в сдержанной ухмылке.

— Правда?

— Элла поедет с дядей Уай? — девочка тянет ручки к Уайатту. — Элла его любит.

— Дядя Уай выглядит так, будто сейчас пытается посадить к себе в седло кое-кого другого, — Сойер прочищает горло. — В смысле… взять с собой.

— Ты можешь не начинать? — румянец поднимается по шее Уайатта.

Сойер смотрит на меня.

— Ладно, только потому что Салли мне нравится. Простите, если мы вам помешали.

— Вы нам совсем не помешали, — отвечаю я слишком бодро. — Просто Уайатт мне денег должен, вот и всё.

— Она попыталась украсть их, залезая ко мне в карман.

Сойер ухмыляется.

— Тут напрашивается шутка про карманы и ракеты, но я её не озвучу, всё-таки дети рядом.

— Ненавижу тебя, — устало выдыхает Уайатт.

Элла болтает ножками, всё ещё тянет руки к нему.

— Элла тебя любит!

— Ах да! Как я мог забыть? — Уайатт направляет лошадь к Сойеру. С лёгким усилием он поднимает девочку из седла, громко чмокает её в щёку и усаживает перед собой. — Я тоже тебя люблю, Элли Белли Бу.

Моё сердце пропускает удар.

Как будто Уайатт и без того недостаточно горяч. Теперь он ещё и милый до невозможности, обнимая свою племянницу.

Клянусь Богом, я сгорю заживо ещё до того, как мы с ним успеем расстегнуть друг на друге хоть одну пуговицу.

— Мы с Салли собирались проверить стадо, — говорит Уайатт. — Присоединитесь?

— Нам как раз туда и надо, — кивает Сойер. — Эта маленькая соня, — он кивает на Эллу, — проснулась только после семи.

Уайатт обнимает девочку, нежно покачивает.

— Красавицам нужен сон, да?

— Поехали, поехали! — Элла возбуждённо болтает ногами.

Уайатт смеётся.

— Ладно, ладно, поехали. Ты как, Солнце? — он смотрит на меня.

Во рту пересыхает. Я сглатываю.

Лучше бы он перестал сегодня быть таким.

Сначала эта откровенность за кофе. Потом гонка, смех. Почти поцелуй. Его забота о племяннице.

А теперь это.

Он проверяет, всё ли со мной в порядке после того, как его брат чуть не застукал нас в этом… почти поцелуе.

Уайатт Риверс мог бы быть чёртовски хорошим парнем.

Что совсем не укладывается в голове, потому что, кажется, этот человек в жизни не состоял в моногамных отношениях. И всё же он попросил меня не спать ни с кем другим, не так ли? А значит, по сути, мы моногамны.

Эта мысль вызывает у меня тёплую волну в груди, даже несмотря на то, что я тут же ругаю себя за излишние фантазии. Да, мы моногамны в том смысле, что не делим постель с кем-то ещё. Но состоим ли мы в отношениях?

— Всё хорошо.

Мы едем ещё минут двадцать. Я слышу и чувствую стадо ещё до того, как оно появляется в поле зрения. Пятнадцать тысяч голов скота — это земля, дрожащая под копытами, густой запах навоза в воздухе и низкое, непрерывное мычание.

Мы пересекаем гребень холма, и у меня перехватывает дыхание. Перед нами во всей осенней красе раскинулась Техасская холмистая местность. Бледная земля вспыхивает яркими красками последних оставшихся на деревьях листьев. Вдалеке виднеется река Колорадо — толстая синяя лента, отражающая ещё более глубокий оттенок безоблачного неба.

А дальше — стадо.

Коровы, сколько хватает глаз. Бурые, чёрные, пятнистые. Лонгхорны, ангусы. Одни огромные, другие совсем молодые, не старше года. Беременных коров можно сразу отличить по набухшим выменам и округлившимся животам, из-за которых они похожи на огромные бочки на тонких ногах.

— Мууу-мышки! — визжит Элла, указывая пальчиком.

Уайатт наклоняет голову, заслоняя её лицо от солнца своей шляпой.

— Хочешь поближе?

— Поехали! — тут же соглашается она.

Он наклоняется чуть ниже:

— Только если ты поцелуешь дядю Уая.

Улыбаясь, Элла целует его в подбородок, а затем морщит носик.

— Ты колючий, как папа.

О, не мне ей это объяснять.

Моё лицо до сих пор слегка чувствительно. Сегодня утром мама даже заметила, что у меня покраснело горло, и мне пришлось срочно выдумывать какую-то чушь про аллергию на новый гель для умывания.

Как же я хочу снова жить одна. Жаль только, что моя следующая квартира будет в Итаке, Нью-Йорк.

На самом деле, я хотела бы, чтобы она была здесь.

И чтобы я снимала её вместе с одним конкретным ковбоем.