Может, и моё тоже. Может, оно у всех нас такое.

Об этом легко забыть, когда ты только и делаешь, что пытаешься исправить этот мир и всё живое в нём, но сам так и не успеваешь этим насладиться.

— Давай, Пенни. Покажем этому ковбою, кто тут главный.

Но Уайатт догоняет нас.

— Жулики никогда не выигрывают!

— Тогда попробуй меня переиграть!

— Это же полный бред!

— Знаю!

— Ты должна была быть моей лучшей ученицей!

— Может, ты просто не такой уж хороший учитель!

— Не заставляй меня доставать линейку!

— Хотела бы я, чтобы ты достал!

Я смеюсь. Мы оба смеёмся. И меня вдруг накрывает безумная мысль: я никогда не была так счастлива. Уайатт пробуждает во мне ребёнка, и, кажется, я уже забыла, что это за чувство.

Оно похоже на свободу. На радость. На бесконечные возможности.

Уайатт вырывается вперёд, его лошадь поднимает клубы пыли. Теперь я могу в полной мере оценить, насколько хорошо он смотрится в седле. Он держится с такой уверенностью, что кровь у меня закипает. Одна рука на поводьях, другая беспечно вытянута в сторону — весь из себя ковбой в своей шляпе, джинсовке и синей бандане, натянутой, чтобы не глотать пыль.

Он поворачивает голову и одаривает меня лихой, беззаботной ухмылкой. Его лицо озаряет улыбка, морщинки у глаз, ярко-голубые глаза сверкают — и он тоже выглядит счастливым. Это удар прямо в грудь.

А что, если я не смогу уехать?

Что, если мы переспим, и всё окажется так потрясающе, что я потеряю голову, признаюсь себе, насколько сильно влюблена, и потом просто не смогу вернуться в Нью-Йорк, потому что сердце разорвётся?

А может, в глубине души я даже хочу, чтобы так и произошло?

Но это ещё при условии, что Уайатту вообще нужно, чтобы я осталась. А, если судить по всему, его интерес ко мне не выходит за рамки физического влечения. Так же, как и ко всем остальным девушкам. Он просто такой человек. И как бы мне ни хотелось думать, что я особенная, что наша история могла бы что-то изменить… боюсь, это не так.

И да, признаться в этом больно.

Но выбирать не приходится. Разве не это я сама себе и просила? Я говорила, что не хочу любви. Мне нужно только целоваться, касаться, заниматься действительно шикарным сексом, и Уайатт предлагает мне всё это на блюдечке. Какая уж тут жалоба.

Но у меня есть право на свои чувства. Просто жаль, что они всё так усложняют.

Я подстёгиваю Пенни в стремительный галоп, и мы быстро догоняем Уайатта. В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение, когда мы сравниваемся нос к носу.

Впереди уже виднеется забор — и огромный дуб с голыми ветвями в каких-то пятидесяти метрах.

— Дуб! — кричит Уайатт. — Первый, кто доберётся до дуба!

Несколько бешеных ударов сердца и я тянусь вперёд, чтобы хлопнуть по низко свисающей ветке в тот же самый миг, что и он.

Но всё равно громко заявляю:

— Я выиграла!

— Нет, мэм, не выиграла. Победил я.

Уайатт тяжело дышит, объезжая вокруг массивного ствола, чтобы снова повернуться ко мне. Пот сверкает на его лбу, и я замечаю, как из-под банданы выглядывает кусочек сильной, мускулистой шеи.

Я направляю Пенни вперёд и протягиваю руку, потирая пальцами воздух.

— Давай сюда мои деньги.

— Ни черта ты не получишь, потому что не выиграла.

— Думаешь, я не залезу к тебе в карман? — Я киваю на его джинсы.

Он поднимает брови.

— Хотел бы я на это посмотреть.

Скорее на инстинктах, чем обдуманно, я молниеносно тянусь и засовываю пальцы ему в карман.

Джинса мягкая, прогретая солнцем.

Он тут же перехватывает меня за запястье и вытаскивает мою руку, но, когда я пытаюсь освободиться, не отпускает.

— Хватит, — хриплю я, задыхаясь от смеха.

— Я знаю, чего ты на самом деле хочешь.

— И чего же?

— Немного вот этого... — Он направляет мою ладонь к себе на грудь, затем опускает её ниже, к животу. Ещё ниже.

И, с трудом сдерживая смех, добавляет:

— И вот этого.

Я чувствую, как его мышцы напрягаются, когда он смеётся. Здесь он такой крепкий, широкий, твёрдый.

Кто-нибудь, ущипните меня. Я до сих пор не могу поверить, что могу вот так его касаться.

Я поднимаю руку немного выше, сгибаю пальцы, щекочу его и он тут же резко дёргается в седле, судорожно втягивая воздух. Видеть, как он так смеётся, заставляет и меня смеяться. Так сильно, что я сама не могу дышать.

— Ты же знал, — выдыхаю я, — что я так сделаю. Как ты... — я задыхаюсь, — забыл, насколько ты боишься щекотки?

— Потому что… — проходит секунда. Ещё одна. — Потому что рядом с тобой… иногда трудно думать.

Мои пальцы застывают. И внутри меня тоже всё замирает, когда взгляд Уайатта встречается с моим.

Лёгкий ветерок шевелит длинные, взъерошенные пряди у него на затылке. Он так близко, что я могу рассмотреть медные оттенки в его бороде.

Я даже не осознаю, что смотрю на его губы, пока эти губы не приближаются.