Но я не могу сказать ей правду. Не могу морочить ей голову. Салли должна вернуться в Нью-Йорк и стать лучшим ветеринарным хирургом в мире. Я знаю, что она способна на великие вещи. Сейчас она сомневается, стоит ли возвращаться в университет Итаки, но я уверен: если она не рискнёт, потом пожалеет.

Честность с ней не поможет никому из нас. Особенно теперь, когда я понимаю, что она не уверена в том, к чему шла всю свою жизнь.

Чёрт бы побрал меня за то, что я влюбился в девушку, которая никогда, никогда не была моей.

Кольт ухмыляется, вытягивая стрит-флеш.

Стол взрывается криками и свистом, и тут я чувствую, как все взгляды устремляются на меня.

Обычно я бы наслаждался моментом. Разогнал бы интригу, сделал бы паузу, притворился бы удивлённым.

Но сегодня мне плевать.

Я совершенно не расслаблен, не весел, не беззаботен, и мне без разницы, кто это заметит.

Моя маска падает.

Я бросаю карты через стол и резко встаю. В комнате воцаряется ошеломлённая тишина.

— Уайатт? — Брови Сойера нахмурены. — Всё в порядке?

— Мне… нехорошо. — Я киваю Кольту. — Наслаждайся стейком.

А затем разворачиваюсь и стремительно поднимаюсь по лестнице.

Ночь холодная и ясная, небо усыпано звёздами так плотно, что от их количества кружится голова. Когда я открываю пассажирскую дверь своего пикапа и начинаю рыться в бардачке, в воздухе повисает тонкое облачко моего дыхания.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой, когда из бара выходит Сойер, засунув руки в карманы.

Жду, что он, как всегда, начнёт подкалывать меня из-за курения. Но вместо этого он делает то, что умеют только братья — бьёт сразу в самое больное место.

— Ты не заболел. Ты влюблён в Салли.

Я снова тянусь к сигарете, никотин сжимает грудь и даёт лёгкий удар в голову. Молчу.

— Сегодня вам было весело на вашей маленькой прогулке вдоль реки. И ты осознаёшь, что чем больше находишься рядом с ней, тем сильнее её хочешь. И это никогда не пройдёт. Но ты думаешь, что не можешь быть с ней, потому что будешь мешать ей двигаться дальше.

Я опускаю руку с сигаретой к бедру и смотрю вверх, на небо.

— Для справки, ты ошибаешься. Ты не смог бы помешать Салли, даже если бы попытался. Никто не смог бы.

— Что это значит?

Он пожимает плечами.

— Салли взрослая. Она сама решает, что для неё хорошо, а что нет.

Я думаю о той шутке, что отпустил ей сегодня: мол, делая предположения, можешь оказаться в заднице. А не в заднице ли я сам, предполагая, что мне нужно держаться от неё подальше?

Салли — потрясающая подруга. Я тоже хочу быть для неё хорошим. И не понимаю, когда это стало таким сложным.

— Она уезжает в Нью-Йорк. А моя жизнь здесь, Сойер. Это моё место. Я останусь в Хартсвилле навсегда, если только ради того, чтобы всю оставшуюся жизнь досаждать тебе.

Сойер приподнимает бровь.

— Мы и без тебя прекрасно справимся, спасибо большое. Почему ты так боишься уехать?

— Не знаю. — Теперь уже моя очередь пожать плечами. Я держу сигарету между большим и указательным пальцами, делаю ещё одну затяжку. — Мне кажется, что Риверсы не уезжают. Уехать… — Я сглатываю внезапный ком в горле. — Это как трусливый побег. А я люблю это место. Люблю свою работу. Люблю вас, даже когда ненавижу.

Сойер молчит несколько долгих секунд.

— Ты знаешь, что не разочаруешь маму с папой, если выберешь другой путь? Ты им ничего не должен, Уай.

Глаза начинают жечь. Я всегда думал, что у меня нет выбора — что я обязан остаться в Хартсвилле, потому что это мой долг перед семьёй, перед их наследием.

А что если у меня действительно есть выбор?

Почему, чёрт возьми, Сойер всегда прав? Я никогда не ненавидел его так сильно, как сейчас.

— Разве не должны? Они работали, не покладая рук, чтобы мы заняли своё место в этом мире. Это же даже в их завещании было — они оставили нам ранчо. Мы обязаны…

— Быть счастливыми. — В свете фонарей перед баром глаза Сойера поблёскивают. — Вот и всё. Это всё, чего они для нас хотели. Я как родитель могу сказать, что это единственное, о чём мечтает любой отец и любая мать — чтобы их дети были счастливы. Чтобы были самими собой и делали то, что хотят.

Пальцы жжёт. Я опускаю взгляд — сигарета почти догорела до фильтра. Делаю последнюю затяжку, потом тушу её в пепельнице, стоящей на мусорке рядом. Эти пепельницы разбросаны по всему Хартсвиллу — реликвии ушедшей эпохи Мальборо. Тогда каждый ковбой здесь курил с утра до ночи, и никто не доживал до шестидесяти.

Мне пора бросать.

— Я хочу быть ковбоем. — Я засовываю руки в карманы. — Но я также хочу Салли.

— Видишь, как всё просто?

— Но это не просто. Совсем не просто.

— Может быть. Почему бы просто не сказать ей, что ты к ней чувствуешь?

Опустив взгляд, я пинаю носком ботинка гравий. Цепочка на шее подрагивает от движения. В голову лезет совершенно безумная мысль — а вдруг это мамин способ душить меня с того света?

Твой брат прав. Скажи ей.

Может, она и не останется, но это не значит, что ты не можешь уехать с ней.