Я также думаю, что папа мне немного завидует. Он любит свою работу и ценит ту прекрасную жизнь, которую они с мамой построили в нашем маленьком городке, но у него никогда не было той поддержки, ни финансовой, ни другой, которую он всегда давал мне. Наверное, он сам иногда задаётся вопросом, насколько далеко мог бы продвинуться, если бы его родители уделяли его образованию чуть больше внимания. Они были ранчерами, и, по словам папы, «за душой у них не было ни гроша». Мой дед даже не закончил школу, так что уже само поступление папы в колледж, а затем и в ветеринарную школу, стало большим достижением.

Я знаю, что он этим гордится. Я также знаю, что папа умный, амбициозный человек, и сожаления о своей карьере преследуют его. Он не хочет, чтобы у меня было так же. Надо помнить, что давление, которое он на меня оказывает, исходит из лучших побуждений.

Надо помнить, что как только я переболею ковбоями, мне будет куда проще вернуться в Нью-Йорк.

Допив кофе, я беру папин телефон и набираю Аву на громкой связи. Она рассказывает, что случилось — жеребёнка по кличке Пеппер случайно получила удар от матери, а затем включает видеосвязь и показывает её в стойле.

— Бедняжка, — вздыхаю я. — Выглядит жутко.

— Ты сможешь её вылечить? — спрашивает Ава. — Вэнс не звучал слишком оптимистично.

Я придвигаю экран ближе и прищуриваюсь. Для точного диагноза нужны рентгеновские снимки, но, похоже, у Пеппер перелом пястных костей. В голове уже выстраивается план лечения — две стальные пластины для стабилизации, несколько винтов. К счастью, проволочные стяжки, скорее всего, не понадобятся.

— Не хочу давать обещаний, но у меня уже есть идеи. Мы будем у вас… — я киваю на папу.

— Через двадцать минут.

— Отлично. — В голосе Авы слышится облегчение. — Жду вас.

Ранчо Уоллесов уступает только Лаки Ривер по уровню оснащённости и красоте. Даже в темноте видно, насколько оно ухоженное и организованное. Аккуратные изгороди тянутся вдоль асфальтированной дороги, ведущей к огромному, великолепному белому амбару.

— Чёрт. — Я склоняю голову, глядя через лобовое стекло. — Будто мы только что въехали на съёмочную площадку «Йеллоустоуна».

Папа усмехается, морщинки на его лице углубляются.

— Знаешь, мне уже говорили, что я похож на Кевина Костнера.

— Ты красивее его. — Я наклоняюсь через центральную консоль и целую его в щёку. — Пошли.

Когда мы заходим в амбар, я с облегчением замечаю, что внутри только Ава и Вэнс. Как бы мне ни хотелось пофлиртовать с Беком, сейчас мне нужно сосредоточиться. А наличие горячего ковбоя поблизости точно не помогло бы.

— Ребята, спасибо огромное, что приехали так рано, — говорит Ава, нахмурив брови. В её голосе звучит тревога. — Бедняжка так кричала, что перебудила весь рабочий корпус.

Меня поражает, какая она красивая, несмотря на мешковатую куртку и растрёпанный пучок светлых волос. Как и многие баррел-рейсеры, она обладает той ослепительной, почти конкурсной внешностью — идеальная кожа, выразительные брови, большие глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами.

— Пеппер в хороших руках, — папа кивает на меня. — Я уже говорил, что Салли будет хирургом в Университете Итаки?

Сдерживая желание закатить глаза, папа иногда бывает невыносим, когда начинает хвастаться, я смотрю на Вэнса, который явно выглядит облегчённым.

— Впечатляет. Мы так рады, что ты здесь, Салли, — говорит он.

— Серьёзно, — соглашается Ава, скрещенные на груди руки разжимаются. — Пойдёмте за мной.

Я стараюсь ступать как можно тише, пока мы приближаемся к стойлу. Пеппер жмётся в дальний угол. Уже по быстрому, прерывистому дыханию понимаю, что она в стрессе. Она держит одну ногу на весу — ту, что пострадала, и, заглянув внутрь, я сразу замечаю: открытого перелома нет, крови тоже, кости не пробили её пятнистую бело-серую шерсть.

Её огромные, влажные глаза встречаются с моими в тусклом свете. В них такая чистая, обнажённая боль, что у меня сжимается грудь.

Я оборачиваюсь, папа уже стоит за моей спиной. Он молча протягивает мне налобный фонарь и стетоскоп.

— Спасибо.

Я вставляю наконечники в уши, надеваю фонарь и включаю свет. Подхожу к Пеппер, папа рядом.

Делаю быстрый осмотр, слушаю сердце и желудок. Она нервничает, но я осторожно кладу руку ей на бок и тихо говорю:

— Хорошая девочка. Всё в порядке. Сейчас мы сделаем так, чтобы тебе стало легче, ладно?

Она немного успокаивается, и я начинаю осматривать её переднюю ногу. Папа и Вэнс осторожно придерживают её, пока я работаю.

— Отёк не сильный, это хороший знак, — замечаю я. — Связки, похоже, целы. И кровоснабжение не нарушено. Давайте сделаем рентген и посмотрим, что там.

Снимки быстро подтверждают то, что я уже предполагала — у бедняжки множественные переломы костей. Потребуются пластины и винты.

Я мысленно прокручиваю, как лучше стабилизировать сустав. Операции на лошадях особенно сложны, потому что они — рабочие животные. Если я не сделаю всё идеально, Пеппер не сможет выполнять свою работу на ранчо. А значит, я не имею права на ошибку.

Когда я делюсь новостями с Авой, её лицо мрачнеет. Она сглатывает, её глаза наполняются слезами.

— Всё так плохо, да?

— Думаю, я смогу это исправить.

— Правда? Но перелом очень серьёзный.