Стражники потащили меня со сцены. Проходя мимо нее, я остановился. Не знаю, зачем. Тело сделало это само. Я наклонился к ее уху, чувствуя, как стражники напряглись. Мне плевать. Я должен сказать ей что-то. Что-то, что вернет все на свои места. Что-то, что напомнит ей, кто я и кто она.

- Ты совершила ошибку, человек. Ты купила свою смерть.

Она должна была испугаться. Должна была отшатнуться.  Вместо этого она подняла руку. Глядя мне прямо в глаза - коснулась моего ошейника. И через металл, через магию, через все блоки я почувствовал ее.  Моя магия - та, что спала во мне сто лет, заблокированная, задавленная, почти мертвая - шевельнулась. Потянулась к ней.

- Я покупаю не смерть, - произнесла она так тихо, что услышал только я. - Я покупаю то, что мне нужно. И поверь, Иллирион, у меня хватит сил, чтобы это удержать.

 Что ей нужно? Зачем она это делает? И почему мое тело - мое гребаное тело, которое должно ненавидеть ее - реагирует на ее прикосновение так, как не реагировало ни на одну за сто лет?

Краем глаза я увидел Вайру. В ее взгляде - такая ненависть, такая жажда убийства, что даже мне стало не по себе. Она не простит этой рыжей. Ни сегодняшнего унижения, ни того, что я ушел из-под носа. Она будет мстить. Вопрос только - когда.

Стражники увели меня. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Тонкие пальцы, которые касались моего ошейника. И где-то на периферии - лиловый силуэт императрицы, уже плетущей свою паутину.

Впервые за сто лет я не знал, чего ждать. И впервые за сто лет мне не было все равно, что будет дальше.

Глава 4

 Кай

Меня звали Кай, и я был профессиональным лжецом. Это не всегда было так. Когда-то, очень давно, в другой жизни, которую я почти забыл, меня звали Кайландир, и я был младшим сыном в семье ремесленников. Мы делали арфы. Самые лучшие арфы в Эйрионе. Наши инструменты стояли во дворцах, в храмах, в домах знати. Отец говорил, что арфа - это душа, облеченная в дерево и струны, и тот, кто умеет делать арфы, умеет слышать душу мира.

Я слышал. До сих пор слышал, хотя от той жизни остались только привычка улыбаться, когда хотелось выть.

Потом пришли люди. Сначала мы не поняли, что это конец. Думали, очередная война, очередные разборки, очередные потери, которые можно пережить. Мы не знали, что они отравили источники. Не знали, что у них есть ошейники, блокирующие магию. Не знали, что наши женщины - матери, сестры, дочери - будут убиты все до одной, чтобы мы не могли продолжить род.

Я помнил тот день. Помнил, как горел наш дом. Как отец пытался защитить мать и захлебнулся кровью, даже не успев добежать до порога. Как сестру, маленькую, тоненькую, с косичками до пояса, выволокли за волосы на улицу и...

Я не вспоминал это. Никогда. Потому что, если бы я начал вспоминать, улыбка сползла бы с моего лица, и я бы закричал, бросился на стену, пока не разбил голову вдребезги. А умирать было рано. Я еще не все долги раздал.

После той ночи меня продали. Я был молод, красив, золотоволос - идеальный товар. Первая хозяйка купила меня для "воспитания". Ей нравилось ломать строптивых. Я был строптивым ровно две недели. Потом понял: если я буду рычать и кусаться, меня убьют, и никто даже не вспомнит, что я жил. А если я буду улыбаться и делать все, что она скажет, я останусь жив. И когда-нибудь, может быть, смогу отомстить. Я выбрал улыбку.

С тех пор прошло много лет. Я сменил десятки хозяек. Молодых и старых, красивых и уродливых, добрых и жестоких. Я трахал их всех. Иногда поодиночке, иногда группами. Иногда так, что они кричали от удовольствия, иногда так, что кричали от боли. Я делал все, что они хотели. Я стал лучшим. Самым желанным. Тем, о ком хозяйки шептались в гостиных: "У нее тот самый Кай, понимаешь, тот самый, он умеет такие вещи..."

Я умел. Я научился всему, чему можно было научиться за сто лет рабства. Я знал, как коснуться женщины, чтобы она растаяла. Как войти в нее, чтобы она забыла свое имя. Как смотреть на нее, чтобы она думала, будто я люблю ее, только ее, всегда ее.

Я лгал. Всегда. Каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым стоном, который я выдавливал из себя, когда они кончали на мне. Я лгал так хорошо, что иногда сам начинал верить. А потом наступало утро, и я смотрел в потолок, и ждал, когда все это кончится.

Трижды меня возвращали. Не потому, что я плохо трахался, - я трахался лучше всех. А потому, что хозяйки чувствовали фальшь. Чувствовали, что за моей улыбкой ничего нет. Что я не люблю их, не хочу их, не получаю удовольствия. Что я просто делаю свою работу, и делаю ее хорошо, но внутри меня - пустота.

 Женщины боялись пустоты. Они хотели, чтобы рабы их хотели. Чтобы эльфы таяли в их руках. Чтобы между нами была "связь", которая давала им силу. А с пустотой связи не бывало.

Поэтому меня возвращали. Три раза. И в конце концов отправили на аукцион для "трудных" экземпляров. Туда, где продавали таких, как я - сломанных, но красивых. Опасных, но желанных.