Три года. Три года я выживала. Работала день и ночь, восстанавливала старые картины, древние артефакты, порванные свитки. Ко мне приходили женщины - богатые, властные, с холодными глазами и длинными пальцами, унизанными кольцами. Они приносили мне свои сокровища, свои семейные реликвии, свои трофеи. Я возвращала им жизнь, а они платили мне золотом, иногда щедро, иногда скупо, но всегда с таким выражением лица, будто делали мне одолжение.

Я научилась торговаться. Я научилась смотреть им в глаза и не отводить взгляд. Я научилась улыбаться, когда хотелось плакать, и молчать, когда хотелось кричать. Я выучила их язык, их обычаи, их законы. Я стала своей в этом чужом, жестоком мире. Но одно я не могла принять никогда. Одно я обходила стороной, делала вид, что этого не существует, прятала голову в песок, как страус. Эльфы.

Я видела их каждый день. На улицах, в сопровождении своих хозяек. В лавках, куда они заходили за покупками. В домах богатых клиенток, где они прислуживали за столом, подавали вино, стояли у стен, безмолвные и прекрасные. Я видела, как женщины касались их, как гладили по волосам, как шептали что-то на ухо, и от этих прикосновений эльфы вздрагивали, но не смели отстраниться. Я видела, как в их фиолетовых глазах гас свет, год за годом, пока не оставалась только пустота.

Я говорила себе, что это не мое дело. Что я здесь чужая. Что у меня нет права лезть в чужие традиции, в чужую культуру, в чужую жизнь. Что если я начну вмешиваться, меня просто убьют, и никто даже не вспомнит, что я существовала.

Я говорила себе это три года. И почти поверила. Почти. Пока не услышала объявление о лоте сорок девять. Пока не встретилась взглядом с фиолетовыми глазами, в которых еще горел огонь, еще жила ненависть, еще теплилась жизнь. И я поняла, что больше не могу прятаться.

Что если я упущу его, если позволю какой-нибудь стерве с холодными глазами купить его и сломать, как сломали тысячи других, я никогда себе этого не прощу. Что я лучше потрачу все свои сбережения, лучше останусь без гроша, чем еще одну ночь буду лежать в своей постели и представлять, как он умирает, медленно и мучительно, в чужих руках.

Тысяча золотых. Половина всего, что я заработала за три года каторжного труда. Но когда я смотрела, как уводят моего эльфа, моего дикого, опасного, прекрасного эльфа, я не жалела ни об одной потраченной монете. Я жалела только о том, что не знаю, что делать дальше.

Как обращаться с рабом, который ненавидит тебя всей душой? Как спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали? Как приручить дикого зверя, не превратив в такую же куклу, как те, что стоят в углах богатых домов и смотрят в пол пустыми глазами?

А этот красавчик с сиреневыми глазами и улыбкой как у модели? Зачем мне еще один раб? Что я с ним буду делать? Я не знала ответов. Но я знала одно: я попробую. Я сделаю все, что смогу. Даже если меня убьют в первую же ночь - по крайней мере, я умру, зная, что попыталась. А это, наверное, больше, чем многие могут сказать о своей жизни.

Я вышла из аукционного зала, села в экипаж, назвала адрес своего дома, и всю дорогу смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на прохожих, на эльфов, сопровождающих своих хозяек, и думала о том, что моя жизнь только что изменилась навсегда. И почему-то, вопреки всему страху, вопреки всем рискам, вопреки здравому смыслу, я улыбалась. Потому что впервые за три года я сделала что-то по-настоящему свое. Не потому, что надо выжить. Не потому, что так принято. А потому, что так захотела я. И это чувство стоило тысячи монет.

Экипаж остановился у моего дома. Старого, запущенного, но моего. Я вылезла, расплатилась с возницей и вошла внутрь, чувствуя, как колотится сердце. С минуты на минуту мне привезут их. Моих эльфов. Мое безумие. Я села в кресло в гостиной, сложила руки на коленях и стала ждать. Интересно, они сразу попытается меня убить или сначала осмотрятся?

Глава 3

 Иллирион

Я пытался вспомнить, как это было - до. До цепей, до ошейника, до того, как мое тело перестало принадлежать мне и стало просто инструментом, вещью, товаром. До того, как я узнал на вкус каждую унизительную позу, каждое прикосновение, от которого хотелось выть, но приходилось молчать, потому что крик доставляет им удовольствие, а я поклялся никогда не давать им этого удовольствия.

Сто лет рабства. Сто лет я - игрушка для женщин этого мира. Сто лет мое тело используют, трахают, высасывают из него силу, а я лежу и смотрю в потолок, представляю, как их руки - чужие, влажные, требовательные - превращаются в пепел. Каждую ночь я представляю это в деталях. Как горит их кожа. Как плавится плоть. Как они кричат - по-настоящему кричат, не от удовольствия, а от боли, от ужаса, от понимания, что сейчас умрут.

Это единственное, что меня держит. Мечты о смерти. Их смерти. Моей смерти. Мне уже все равно, в каком порядке.