Я не очень внимательно вслушивалась в то, что говорила Лулу, но уверена, что слышала, как она упоминала дядю Дэмпси, брата его мамы, Лайонела Филлипа, который жил у Симоно много лет назад, еще до того, как Данте окончательно перебрался сюда. В те времена, когда мамина улыбка была легкой и искренней.

Если Лулу не лгала, то полные ненависти взгляды мамы Дэмпси на меня, и, в особенности на мою маму, приобретали больше смысла. Это также означало бы, что Дэмпси был не просто моим другом, но и моим двоюродным братом. Но я не относилась к нему так, как к сыну дяди Арона, Хэнку. Я не думала о Дэмпси ничего такого, кроме того, что его нижняя губа изгибалась посередине, отчего казалось, что он постоянно жует ее. Мне нравилось думать о его лице и о маленьких, едва заметных веснушках, которые виднелись на скулах, отличаясь от остальных. И его глаза — эти большие, яркие глаза серо-голубого оттенка, напоминавшие мне о заливе, как где-то на глубине его плавают дельфины и белухи, следуя за маленькими лодками, покачивающимися на прибое. Я видела его всего один раз, этот залив, но такое не забывается. Никогда.

Кем бы ни был мой отец, сейчас это не имело большого значения. Ни для меня, ни для мамы. Но иногда, когда я ззасыпала посреди мессы или когда низкий, мягкий голос Басти тихо, словно шепотом, напевал гимн, а мои глаза становились тяжелыми и я начинала проваливаться в сон, я ловила на себе взгляд мамы, словно она хотела разглядеть на моем лице что-то такое, чего не стала бы высматривать, когда я бодрствовала. Чаще всего, этому тяжелому взгляду сопутствовали искривленные губы и выражение неприкрытой неприязни. В большинстве случаев мне хотелось спросить, какой грех я совершила и как она хочет, чтобы я покаялась. В конце концов, это ведь не я просила меня рожать.

Но порой мне казалось, что мама пытается найти в моих чертах что-то от человека, который создал меня. Мой нос был длинным и маленьким на самом кончике. Переносица была тонкой и, возможно, слишком вытянутой для моего круглого лица. Но мои глаза, как всегда говорила Басти, были похожи на растопленный шоколад и подходили к цвету моей кожи. Сильв был темнее меня, его нос был шире, а губы пухлыми и широкими, как у его отца, и ни разу я не видела, чтобы мама взирала на него не иначе как с нежной любовью, а еще с легкой тоской по человеку, которого любила и потеряла слишком рано.

Поэтому, благодаря тому что я и так прекрасно об этом знала, я не стала тратить время на размышления о плохом настроении, которое появлялось у мамы, когда она слишком пристально смотрела на меня, пока я рысью приближалась к перекрестку дорог. Вместо этого мое внимание переключилось на широкое поле, окружавшее владения Симоно, и стебли сахарного тростника, которые поднимались выше роста взрослого человека.

Будучи маленькими, мы с Дэмпси бегали по этому полю. Прятались и смеялись, как дураки, гоняясь друг за другом, царапаясь о высокую траву и толстые стебли, шлепающиеся о наши колени. Следы сладкого сахарного тростника делали штанишки Дэмпси и мои тонкие хлопковые платья липкими от грязи. Иногда Сильв играл с нами, касаясь кончиками пальцев стеблей, чтобы продемонстрировать, что он может дотянуться до верха, что он больше и смелее нас.

Однажды, когда нам было по двенадцать лет, Дэмпси собрал несколько стеблей и взял перочинный ножик, который дядя Арон подарил ему на день рождения, чтобы снять шкурку, срезая верхнюю часть, до тех пор, пока наружу медленной, аппетитной струйкой не вытекала мякоть, сладкая и приятная. В тот день мы заболели, и папа Дэмпси выпорол его за то, что он пришел домой в таком состоянии.

Это воспоминание не давало мне покоя, пока я преодолевала северный край поля, и приближалась к дороге из гравия. Я уже почти забыла, какое это поле пустое и неподвижное, несмотря на весенний ветер, поднимающийся, чтобы раскачать стебли и сухую траву.

Я различила впереди указатель улицы и оглянулась через плечо на маленький домик Басти, который выглядел совсем кукольным при свете заходящего солнца. Именно Дэмпси и тот сладкий сок избавили меня от страха, который всегда появлялся, когда я уходила с фермы, из-под защиты своего родного дома. Здравый смысл подсказывал мне, что я должна была помнить. Помнить о том, что хорошо и что плохо. Обычно это помогало мне держаться подальше от неприятностей.

Но в тот день все было иначе.

Я почувствовала запах Джо Андреса еще раньше, чем увидела его самого. Это был аромат бурбона из его бутылки и грязный запах его потного тела, который разносился по воздуху и портил сладкий аромат сахарного тростника.

— Эй, девчонка… подойди-ка сюда на минутку.

Они всегда называли нас «девчонками», независимо от того, насколько взрослыми мы были. Басти было под семьдесят, и каждый белый мужчина, который попадался ей на глаза, по-прежнему называл ее «девчонкой», а моего взрослого дядю Арона — «парнем».