Или же это Ильмадика могла ошибаться? Такое ведь тоже было возможно?..

Нет. Она богиня. Она богиня, а он святотатец. Она была единственной, кто принял его, кто показал ему, что такое настоящая любовь и уважение. И вот чем он ей отплатил? Предательством? Сомнением? Разочарованием? Стал требовать от нее доказательств, будто она обязана была что-то ему доказывать? Фактически, обвинять ее не пойми в чем?

Ученый вдруг понял, что если за его предательство она решит казнить его, он не будет возражать.

— Прости меня, Ильмадика, — несмотря на боль, на этот раз он говорил четко, — Я ошибался. Я глуп.

— Да, — подтвердила она, — Ты поступил как глупец. А я считала тебя умным.

— Прости меня, моя Владычица, — повторил юноша, — Я… я исправлю все, что натворил.

— Ты не сможешь исправить того, что сказал, — уже мягче ответила богиня, — Сказанное слово не загонишь обратно. Но ты можешь искупить свою вину. Когда-то ты был самым умным и верным из моих адептов. Может быть, что-то от того тебя еще осталось?.. Что-то от того тебя, что когда-то помогал Амброусу освободить меня? Но знай. Это последний раз, когда я прощаю тебе твою вину.

Боль постепенно утихала. Килиан почувствовал, что может двигаться. Вставать не хотелось. Хотелось лежать, пока боль в изломанных костях не пройдет.

Но он не мог себе этого позволить. Перед богиней нужно не просто стоять, а стоять на коленях. Благодаря ее за оказанное доверие. За то, что дала шанс недостойному слуге.

— Как я могу искупить свою вину?.. — спросил адепт, становясь на колени.

— Встань, — махнула рукой Ильмадика, — Я решила, что нам пора начинать боевые действия против Иллирии. Все их интриги, все то, что они сделали против нас, не должно быть прощено. Сегодня отдыхай. А завтра ты возьмешь два полка и отправишься на границу. Твоя задача — захватить крепость Неатир и удерживать ее так долго, как потребуется.

«Как потребуется» было на взгляд Килиана крайне неконкретной формулировкой, но сейчас его волновало иное.

— Мы уже начинаем войну? Но как же Фирс и его ставленники?..

— Предатели — теперь не твоя забота, — отрезала Владычица, — Ими займется Эрвин.

Подтекст этих слов болезненно ранил его гордость, но все же, ученый понимал, что это полностью заслужено. Он подвел ее доверие. Уже второй раз за последние дни; третий, если считать Гмундн. После подобного сложно ей было доверять ему вновь.

По крайней мере, пока он не искупит вину. Не искупит вину кровью. Своей и чужой.

— Если ты так решила, — поклонился юноша, стараясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства.

— Да. Я так решила. А теперь отправляйся домой.

— До свидания, Владычица.

Килиан направился к выходу, но на пороге задержался. Он не был уверен, что имеет право говорить еще что-то.

Но промолчать не мог.

— Я лишь хочу сказать… Я готов на все ради тебя. Мои знания, мой ум, мое магическое мастерство — все это в твоем распоряжении. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. Но некоторые решения… Я не уверен, что правильно принимать их. Пойми, пожалуйста: я не подвергаю сомнения твою мудрость. Но то, что предлагают Амброус, Йоргис и остальные, далеко не всегда так уж разумно. Восстанавливать рабство было ошибкой. Убивать Кравоса — тоже. И наконец, война с Иллирией…

— Килиан, — прервала его Ильмадика, — Я не желаю слушать то, что говорит твоими устами твоя рабыня. Ты должен был подчинить ее мне, но пока что все, что я вижу, это как она подчиняет тебя себе. Вот где была моя единственная ошибка. Я доверила тебе задание, которое тебе не по силам. Возможно, стоило поручить её Йоргису или Амброусу.

— Не надо, — хрипло ответил Килиан.

В тот момент он даже не задумался, что ранит его больнее — мысль, что Владычица считает его недостойным, не оправдывающим доверия, — или же образ того, что сделал бы Йоргис с Ланой, попади она в его лапы.

— Не надо. Я справлюсь. Рано или поздно ей откроется истина.

— В таком случае в ваших общих интересах, чтобы это случилось скорее рано, чем поздно.

— Я постараюсь, — кивнул ученый.

— Надеюсь на это.

Лана сразу поняла, что Килиан зол. О, нет, он не рычал, не кричал, не громил мебель и не срывался на слуг. Но все же, девушка почти физически ощущала окружавшую его ауру обиды и сдерживаемой ярости. Казалось, это было своеобразное эмпатическое предупреждение всем вокруг: «Не подходи, а то пожалеешь».

Лана подошла.

— Кили, — сказала она, — Что-то случилось?

— Ничего особенного. Так, небольшие неприятности.

Что ж, Килиан умел поддерживать невозмутимый вид. Только сам он по своей природе никогда не был невозмутимым, — и потому смотрелась эта маска так фальшиво. Возможно, он считал себя хладнокровным, лишенным эмоций, или стремился к этому. Но Лана знала его достаточно, чтобы понимать обуревавшие его чувства.