Ильмадику он нашел в ее покоях. Богиня расслабленно сидела в кресле в тончайшем пеньюаре алого шелка, попивала красное вино и рассеянно поглядывала в окно.

Килиан вломился к ней без стука.

— Рада видеть тебя, — сообщила женщина, оглянувшись на вошедшего, — Я не сомневалась, что ты справишься с заданием, что ты лучший из моих адептов. Твоего пленника уже передали Эрвину.

Однако сейчас похвала пропала втуне.

— Кто это сделал? — голос ученого звучал непростительно холодно. Нельзя было так обращаться к божеству. Непозволительно. Кощунственно. Преступно. Но как ни старался он держаться подобающе, ничего у него не получалось.

Дверь за собой Килиан все же закрыл. Это дело было между ним и Владычицей.

Никто не должен был слышать их.

— Сделал что? — подняла брови богиня.

Почему-то неожиданно подумалось, что уже знала она, что он хочет сказать. Владычица… Может быть, она и не была всеведуща, но она мудрее любого из ныне живущих.

И все же, сейчас ей важно было, чтобы адепт сказал это сам. Возможно, ей самой тяжело было говорить о том, что произошло?..

— Я только что общался с Хади. С человеком, который помог нам вернуться из Земель Порчи. Кто-то из твоих адептов выжег ему и его людям все мозги!

— Да, я знаю, — кивнула женщина, отворачиваясь.

Как будто этот разговор не стоил её внимания.

— Кто это был? — спросил ученый, — Это ты знаешь?

Ответ был лаконичен:

— Твой брат.

Кто же еще. Килиан подумал на него первым делом. Но допускал, что может ошибаться. Что он необъективен. Что ненависть и зависть к Амброусу заставляет видить ситуацию в искаженном свете. Но сейчас его подозрения подтвердились.

Ученый медленно выдохнул:

— Я убью его.

Ледяной тон Владычицы был для него мучительнее любой пытки:

— Нет, Килиан! Я не позволю. Амброус сделал это, потому что в отличие от тебя, понял, что это было необходимо. Эти люди нам не друзья. Они предали бы нас. Я понимаю. Тебе сложно иметь дело с этой стороной. Ты не политик, ты не очень хорошо разбираешься в людях. Это нормально, что они смогли обмануть тебя.

Килиан почувствовал жгучий стыд. Прекраснодушный идиот! Наивный придурок, верящий в лучшее в людях! Сколько он вырабатывал в себе цинизм, в надежде не позволить себе попасться на чей-то обман, — но кто-то все же смог найти брешь в его броне. Брешь, едва не ставшую роковой не только для него самого, но и для его Владычицы.

Это продолжалось несколько секунд, но потом в его душе вдруг зашевелился червячок сомнения. Мелкий, противный…, но ужасно раздражающий.

— На чем основывается это утверждение? — спросил все же ученый.

Богиня дернулась и уставилась на него, как будто он только что отвесил ей пощечину. Боль предательства отразилась в синих глазах.

— Ты не веришь мне, — каким-то упавшим, неверящим тоном сказала она.

И столько в нем было отчаяния, что Килиан почувствовал непреодолимое желание прямо сейчас умертвить с особой жестокостью того, кто заставил ее пройти через это.

В данном случае это значило… себя.

— Я верю тебе, — глухо сказал адепт, — Тебе одной в этом мире я верю. Я просто пытаюсь понять. Тебя не могли обмануть? Ввести в заблуждение?

Ильмадика покачала головой, и ее обвиняющий прозвучал, будто приговор:

— Ты не веришь мне, Килиан! Иначе ты не требовал бы доказательств! Мы вместе прошли через столь многое… И тем больнее мне от этого.

— Прости меня, — склонил голову адепт, чувствуя, как сердце заполняет холодная пустота. Он не хотел, чтобы Владычица видела это так.

Но какое значение имело, что он хотел? Она это так видела. И виноват в этом был только он.

Только он, осквернивший любовь сомнениями.

— Не надо, — снова покачала головой женщина, — Мне не впервой разочаровываться в людях.

Разочарование… Её разочарование причиняло ему физическую боль.

Буквально.

Кости и суставы ломило, как будто тело его растянули на дыбе. Килиан глухо застонал, чувствуя, что ноги не держат его. Словно выдернули что-то, что поддерживало стабильность структуры. Какую-то несущую опору.

Рухнув без сил и чувствуя, что с трудом может пошевелить даже пальцем, адепт сквозь сжатые судорогой челюсти выговорил:

— Что… происходит?

— Это всего лишь совесть, — ответила богиня, холодно глядя на него сверху вниз, — Боль от осознания, каким ты стал. Килиан, которого я знала, никогда не терпел предателей. И уж точно не мог помыслить о том, чтобы предать МЕНЯ.

— Я… не… предавал, — выговорил ученый.

От презрения во взгляде, которым окинула его Владычица, стало еще больнее.

— Хватит оправдываться. Не надо добивать то уважение к тебе, что у меня еще осталось. Просто признай свою оплошность.

Килиан молчал. Он по-прежнему не считал себя предателем. Но что… Что если он ошибался? Мог ведь он ошибаться?