Щурит глаза, начинает мурчать, но я теперь вижу в ней опасную коварную стерву. Я весь вздрагиваю, когда в кармане начинает вибрировать телефон.

Думаю, опять Вика. Неужели её правда так задела Ромашкина и её плов? Заревновала? Интересно…

Достаю телефон. На экране высвечивается имя: «Алина».

Алина — моя вторая бывшая жена. Мы с ней родили дочку и развелись тринадцать лет назад.

Мы продержались всего четыре года. С первой Иркой — одиннадцать лет, десять — с Викой. Алина, кстати, до сих пор обижается, что с ней мы были так мало. Считает, что я её обманул, не дал настоящего семейного счастья.

— Слушаю, — отвечаю я и захожу в ванную комнату.

Маня юркает за мной, прыгает на бортик ванной и опять влюбленно на меня смотрит.

— Мне тут Викуся звонила, — раздаётся в трубке ехидный и мурлыкающий голос Алины. — Говорит, у тебя, похоже, новая баба появилась. Я так и думала. Недолго ты в холостяках проходил.

Сажусь на бортик ванной и аккуратно снимаю туфлю, задержав дыхание и шиплю себе под нос.

— Вот же гадина такая…

— Рус, это ты про Викусю сейчас? — Алина охает и хрипло смеется. — Видимо, она тебя совсем достала, да? Кто бы мог подумать… Ты так сильно в неё тогда втрескался после нашего развода, а теперь она… гадина…

— Я тут тапочки принесла, — в ванную комнату заглядывает Ромашкина, — полотенце…

Перевожу на неё угрюмый взгляд. Замолкает, медленно моргает и аккуратно ставит бежевые тапочки на пол, не спуская с меня взгляда.

— И, правда, новую бабу завёл, — Голос Алины становится тише и глуше, — и ты опять захочешь пригласить меня на свадьбу? Хотя… мне уже не так обидно будет, а вот Вика… Вика пусть побудет теперь в моей шкуре.

30. Увести и бросить

РУСЛАН Ноги унизительно помыл. Носки и туфель в урне под раковиной.

Я сижу на бортике ванны. Маня сидит напротив и смотрит на меня. Глаза наглые, довольные. Усы торчат в разные стороны. Она явно гордится тем, что сделала.

Ванная комната Ромашкиной умилительно розовая. Кафель в мелкий розовый цветочек, шторка с такими же цветочками, на полочке стоит целая армия шампуней и гелей для душа в розовых бутылках.

Только я хочу сунуть ноги в тапки, как Маня подныривает под мои ступни. Плюхается на пол мордой вперёд и своим плоским носом с усилием отталкивает тапки от меня.

Вот какая хозяйка, такая и кошка. бесят обе.

— Какого чёрта? — рычу я.

Маня поднимает на меня глаза. В них вижу абсолютное, непоколебимое упрямство. Она снова начинает тереться о мои голые щиколотки. Шерсть у неё густая, мягкая, как шёлк. Она трётся, трётся, трётся и трётся. Требует от меня ласку.

Я понимаю, что эта кошка меня не отпустит.

Она решила, что я должен её погладить и остальное её не волнует.

Я тяжело вздыхаю и наклоняюсь. Подхватываю Маню под пушистое брюхо. Она не сопротивляется. Наоборот, с блаженным, громким мурчанием повисает у меня на руках.

Я выпрямляюсь.

Ее морда на уровне моего лица. Она щурит свои изумрудные глазищи и начинает тарахтеть так громко, что, кажется, стены вибрируют.

Я смотрю в её плоскую, приплюснутую морду. На её маленький розовый носик. На усы, которые топорщатся в разные стороны.

— Маня, — говорю я тихо, почти устало. — Мы не созданы друг для друга. Дело не в тебе. Дело во мне...

Она чихает.

Прямо мне в лицо.

Мелкие брызги кошачьей слюны оседают на щеке, на губах. Это какой-то кошмар.

Я ненавижу эту кошку.

Из-за приоткрытой двери доносится голос Ромашкиной:

— Руслан Александрович, если вы хотите, чтобы моя кошка от вас отстала, то прижмите её к себе, покачайте, как маленького ребёнка, и почешите носик. Этого ей будет достаточно.

Я медленно поворачиваю голову к двери. Медленно выдыхаю в попытке справиться с гневом.

В груди закипает глухой, тяжёлый рык, который я даже не пытаюсь сдержать.

— Р-р-р...

Но вместо того чтобы заорать на Ромашкину, я делаю то, что она сказала.

Прижимаю Маню к груди. Одной рукой поддерживаю её под задницу, второй — обхватываю за спину. Начинаю покачивать…

Как какого-то чёртова младенца!

Маня закрывает глаза. Её мурчание становится громче, переходит в утробную, глубокую вибрацию. Маня тает в моих руках.

Затем я начинаю чесать ей переносицу. Кончиком пальца — туда, где начинается её короткий, приплюснутый нос. Круговыми движениями, с усилием.

Маня открывает рот. Из него вырывается звук, которого я никогда раньше не слышал. Это не мурчание. Это... какое-то жуткое хрюканье. Глубокое, довольное, совершенно неприличное кошачье хрюканье.

— Хрю-у-у-у... — вибрирует она, и её передние лапы начинают судорожно перебирать воздух, как будто она мнёт тесто.

Я продолжаю чесать. Маня запрокидывает голову ещё сильнее. Глаза закрыты, рот приоткрыт, язык чуть высунут.

И тут она опять чихает.

Громко, оглушительно, и опять прямо мне в лицо.