Сопли и слюни летят во все стороны. Маня встряхивает головой. Раз, другой. Прекращает мурчать. Просто замирает в моих руках, открывает глаза и смотрит на меня.

В её взгляде горит холодное, расчётливое высокомерие.

Потом она резко и ловко выворачивается. Прыгает на пол и приземляется на все четыре лапы. Оглядывается на меня через плечо. Неторопливо облизывается, смакуя момент и выходит из ванной.

Я больше ей не нужен.

Я медленно вытираю щёку тыльной стороной ладони и понимаю, что я сейчас точно взорвусь.

Засовываю ноги в тапки и выхожу в коридор.

Я прохожу мимо Ромашкиной.

— Руслан Александрович, — говорит она мне в спину. — Я попытаюсь спасти ваши туфли, но гарантий не даю.

Я останавливаюсь.

Медленно, очень медленно поворачиваюсь и шагаю к Ромашкиной. Я подхожу вплотную. Она не отшатывается. Не опускает взгляд. Смотрит на меня в ожидании.

Я чувствую, как во мне закипает новая волна ярости. Она горячая, тяжёлая, поднимается откуда-то из живота. Мне нужно спустить пар.

— Это был отвратительный вечер, — говорю я, — я ты зря выставила меня дураком перед моим сыном и твоим бывшем мужем с этой тупой ложью, что я твой любовник.

Она чуть склоняет голову набок. В уголках её губ появляется лёгкая, едва заметная усмешка.

— Это была плата за плов, Руслан Александрович, — говорит она тихо, но отчётливо.

— Это была милостыня с моей стороны, — Я прищуриваюсь. Во мне всё клокочет. — Я тебя пожалел, — проговариваю я по слогам.

Жду, что её глаза наполнятся слезами. Жду, что губы задрожат. Жду, что она опустит взгляд и сломается. Я всех женщин ломаю. Всех до одной.

Я знаю, как их надо унижать, чтобы они заплакали.

Ромашкина смотрит на меня и пренебрежительно пожимает плечами.

— Главное — результат, Руслан Александрович, — говорит она, и голос полон деловым, холодным удовлетворением. — А результатом я довольна. Я своего бывшего мужа ещё ни разу таким ошалелым не видела.

Она расплывается в улыбке. В хитрой, довольнойулыбке.

— Так что... пожалели? Спасибо.

Я замираю.

Я привык к другой реакции. Женщины пугаются моего гнева. Они обижаются. Они начинают плакать, оправдываться, прятать глаза. Они делают всё, чтобы я перестал на них давить.

Ромашкина должна была хотя бы… не знаю… отвести взгляд и обиженно поджать губы.

— Это вас так выбесила Алина? — спрашивает Ромашкина, и в её глазах загорается живой, неподдельный интерес. Она заглядывает мне в лицо, изучает, сканирует. — Это одна из ваших бывших жён? Вторая, верно?

Да что не так с этой Ромашкиной?!

Почему ей всё равно на мои слова о милостыне? Почему её не задевает, что я назвал её жалкой? Почему она не реагирует так, как должна реагировать нормальная женщина?!

Неужели радость от того, что она насолила своему стрёмному мужу, полностью отключила в ней женскую гордость?

Сначала она была готова с ножом на него кинуться. Потом использовала меня, чтобы ему отомстить за развод…

Она его до сих пор любит. Это единственное объяснение.

— Тебе не о моих жёнах думать, — клокочу я в новом приступе ярости и резко разворачиваюсь к выходу. — Ты лучше подумай о своём бывшем муже...

Шагаю в прихожую, громко шаркая тапочками.

Оглядываюсь на неё через плечо.

— Он такой... — я кривлю губы, — жалкий. Хотя каждой твари — по паре.

Ромашкина идёт за мной. Останавливается в двух шагах, привалившись плечом к стене. В тусклом свете прихожей она выглядит странно... беззащитной и опасной одновременно.

— Может, мне его отбить у Кати? — задумчиво хмыкает она.

— Ты совсем дура, что ли?! — рявкаю я так, что, кажется, люстра вздрагивает.

— А что? — она расплывается в зловещей улыбке. — Увести и бросить.

31. Она же мне не чужая

РУСЛАН

— Ромашкина, — подхватываю пакет с пловом и компотом. — Счастливой ты не станешь, если вернёшь этого додика.

— Может, хватит мне указывать, что мне делать с моей личной жизнью? — вскидывает возмущенно бровь. — Бывшего, значит, не возвращай, и с вами тоже ничего не светит. Ну раз с вами ничего не светит, то я тогда с бывшим повеселюсь.

На секунду теряюсь от ее возмущений. Сглатываю. Ромашкина допускала мысль, что между мной и ней может быть что-то?

— Идите уже, Руслан Александрович. Я очень устала.

Я хочу сказать ей ещё что-нибудь про контроль. Про мужскую власть. Про то, что она из-за своего скупого женского ума не знает, как правильно жить, а я вот знаю. И что ей стоит меня послушать.

Но слова не идут. Мысль ворочается где-то в глубине сознания, тяжёлая и неуклюжая, и никак не может оформиться во что-то внятное.

Вместо этого я просто выхожу на лестничную площадку и говорю:

— Какие бабы дуры, прости господи.

— Тогда я вам завтра в кофе плюну за дуру-то, — доносится за спиной тихие, но отчётливые слова.

Я резко оборачиваюсь.

— Что ты сказала?