— Ну... я об этом еще не думала.

— Так подумай.

Я вздыхаю и быстро переодеваюсь в мягкую пижаму. Ложусь в постель, кутаюсь по самые уши. В отличие от меня, Глеб не стесняется. Он преспокойно снимает свитер и джинсы, надевает пижамные штаны и футболку. Светит своими мышцами, и я чуть не давлюсь слюной. Раньше у него таких мышц не было!

— Эй, полегче. Кровать широкая. — Я возмущаюсь, когда он залезает ко мне под одеяло. — Подвинься к тому краю, там еще много места.

— Кровать широкая, но одеяло нет.

— Мы могли взять большое.

— В рамках притворства “влюбленных по второму кругу” разумнее было оставить это, не думаешь?

— Думаю, это просто отмазка, чтобы поприставать ко мне.

— Я приставал бы к тебе и под большим одеялом.

Глеб упорно не отодвигается. Наоборот. Выключает свет и придвигается еще ближе. Опирается на локоть и почти нависает надо мной.

— Ты действительно... ты сейчас... — бормочу я и понимаю, что в горле пересохло. — Не надо.

Но он наклоняется еще ближе. Из-за темноты я не могу разглядеть его взгляда, и это немного озадачивает.

— Господи, Яна, чего ты боишься? Сколько раз я был в тебе?

— Я не боюсь, а просто не хочу. Спокойной ночи.

Я отворачиваюсь к нему спиной. Слышу тихий вздох, а потом – ворочание. Похоже, он наконец ложится лицом вверх.

— Я не собирался ничего с тобой делать. Не буду приставать. Только дай немного одеяла.

Странно. Снова лежать рядом с ним в одной постели – странно. Делить одно одеяло – странно. Прислушиваться к его размеренному дыханию и вспоминать, как любила засыпать под этот звук, — странно.

— Ян... — через несколько минут молчания снова заговаривает Глеб.

— Что?

— Ты когда-нибудь принуждала себя к сексу со мной?

И слышать такой вопрос странно не меньше.

— Нет, — говорю честно. — Мне нравилось с первых наших ночей. Хотя ты тогда был не очень искусным.

— Это не я был не искусным, а ты не умела расслабляться.

— Ну, конечно-конечно, ты же в свои девятнадцать был секс-мастером! Это все я виновата, потому что не могла финишировать. — Я разжигаюсь и тоже поворачиваюсь лицом вверх, готовая к дискуссии.

— Просто не надо было симулировать, и я лучше знал бы, что тебе нравится.

— Ты не способен признать свою ошибку! — восклицаю. — Как можно до тридцати одного года не научиться говорить элементарное: да, это правда, я не сразу был идеальным.

— Но ведь потом тебе нравилось.

Ну, вот, он меня не слышит.

— Потому что ты научился.

— Почему тогда ты не говорила мне этого раньше?

— Потому что... Ну, потому что... — я запинаюсь, а потом озвучиваю мысль, которая звучит логично и абсурдно одновременно: — потому что не хотела тебя обидеть. Я была твоей женой, мне не хотелось ранить тебя. Это теперь мы не вместе, так что мне все равно, я могу говорить искренне.

— Странно, когда искренность рождается после развода, не так ли? — Его голос звучит грустно.

— Странно.

Мы замолкаем на какое-то время. Уверена, думаем об одном и том же. Об искренности.

Я чувствую, что он еще не заснул, поэтому прочищаю горло и говорю:

— Ладно, тогда Спокойной ночи. Только не лезь ко мне ночью с объятиями.

— Боюсь, не получится. Я не знаю, как спать рядом с тобой и не обниматься... главное, чтобы твой папа вдруг не зашел.

Меня вдруг разбирает смех, и Глеб тоже хихикает. Мы оба вспомнили первый совместный Новый Год здесь, в доме моих родителей.

Мы с Глебом тогда встречались уже год, и мама настояла, чтобы я привезла своего парня для знакомства. Все было вроде неплохо, но нас уложили спать в разных спальнях. А застали в одной. Застал мой папа. В моей спальне, той самой, где мы сейчас лежим.

— Мне кажется, твой папа до сих пор не может простить мне тот факт, что я сплю с тобой, — весело замечает Глеб.

— Он невзлюбил тебя с первого взгляда, еще до того, как застал в моей комнате.

— Знаю. Он мне сразу сказал, что мажоров не любит. Но когда это я был мажором?

— Ну, ты привез меня на большом джипе, который занял пол нашего двора. у папы сразу заработала фантазия, что ты со мной делаешь в той машине.

— Но мы никогда не делали этого в машине!

— Делали.

— Это было уже после свадьбы.

— Ты же понимаешь, дело не в этом. Сначала он полагал, что ты поиграешься мной и бросишь, что ты морочишь мне голову. Потом смирился, но ожидал подвоха, придирался к тебе. А потом, когда мы расстались, хотел тебе голову оторвать, считал во всем виновным тебя.

— Но голову морочила ты мне, а не я тебе... я думаю, твой папа всегда видел, что между нами чего-то недостаточно. Только он не знал, что недостаточно с твоей стороны, а не с моей.

Голос Глеба садится, так словно ему становится трудно говорить. В моем горле – комок.