Глажу её по волосам медленно, привычным движением, так, как делала уже много раз, так, как делает дочь, так, как делает человек, который просто не умеет иначе. Она не моя мать, но стала ею не по крови, а по выбору, по тому дню, когда остановилась, пока остальные шли дальше, по тому, что осталась рядом тогда, когда было легче уйти. Я наклоняюсь ближе.

— Я найду, — шепчу почти беззвучно. — Чего бы мне это ни стоило.

Мария не отвечает, только дышит тяжело и с надрывом. Я целую её в лоб коротко и осторожно, не как прощание, а как обещание, которое нельзя произносить вслух, и выхожу, не оглядываясь, потому что стоит обернуться, и уйти станет сложнее.

Хардан ещё спит, улицы пустые, но не мёртвые. Бедность лежит прямо на камне, облупленные стены, проваленные крыши, тряпки вместо дверей, запах сырости и старого дыма. В подворотнях спят люди, свернувшись на земле, как те, кто давно понял, что холод здесь ещё одна болезнь, и лечить её некому. Иду тихо, не из страха, а по привычке.

Город провожает меня треском досок под ногами, далёким лаем, гулом ветра в пустых проёмах. Он не держит. Он никогда никого не держит.

У ворот стоят двое, оба не выспались и оба злые, таких здесь всегда ставят на пост.

— Куда собралась? — бросает один, даже не скрывая раздражения.

— В пустоши, — отвечаю ровно.

— Одна? — усмехается второй.

— Да.

— Ну, — тянет первый, — в одиночку там долго не ходят. Земля быстро принимает таких.

Не отвечаю, мне нечего им доказывать, отворачиваюсь от них и подхожу ближе к воротам.

Ворота открываются с металлическим скрипом, и этот звук резко разрезает тишину. Мне всё равно. Я делаю шаг, потом ещё один и просто ухожу.

За Харданом земля другая, сухая, жёсткая, выжженная не солнцем, а людьми. Здесь нет ничего лишнего, только следы того, что когда-то пытались удержать и не смогли. Иду несколько часов, со временем ноги привыкают к ритму, дыхание выравнивается, и мир постепенно сужается до дороги под ногами, до собственных шагов и ветра. А потом начинается лес.

Как граница между двумя жизнями.

Воздух меняется сразу — холоднее, чище. Я делаю глубокий вдох, грудь наполняется свежестью, запах хвои, земли и воды режет привычную пыль. Тело отвечает сразу — напряжение ослабевает на один короткий миг.

Через несколько минут лес расходится, и впереди открывается поляна. Небольшое озеро. Вода неподвижная, тёмная, отражает небо и ветви. Здесь тихо. Так тихо, что в этом месте невозможно поверить, что за его пределами мир разорван и гниёт.

Останавливаюсь и смотрю, здесь не видно голода и не слышно криков, жизнь идёт своим ходом, не спрашивая разрешения.

— Обманчивая тишина, — говорю я себе.

Моя дорога продолжается дальше, к городу — разрушенному, пустому, застывшему в том моменте, когда люди ещё думали, что смогут удержать прошлое.

Присаживаюсь на край бетонной плиты, проверяю ремни и оружие, пальцы слегка дрожат. Смелость здесь не играет роли, страх остаётся, потому что в таких местах всегда кто-то есть, даже если сначала всё кажется мёртвым. Но у меня есть преимущество, Кордекс не сделал сильнее, он сделал другой, тише, быстрее, незаметнее. Я умею исчезать, когда это нужно, прятаться не телом, а самим присутствием.

Мне нужно в Сектор А — место, которое теперь называют Арея, как если бы новое имя могло стереть всё, что там происходило раньше. Я боюсь. Боюсь не дойти. Боюсь не успеть, боюсь вернуться слишком поздно, боюсь увидеть в глазах Марии пустоту, которая означает конец. И именно этот страх толкает меня вперёд. Впереди тяжёлая дорога — через разрушенный город, через места, где всегда есть чужие шаги и чужие глаза. Я выпрямляю плечи, отворачиваюсь от тихой воды и лесной свежести и делаю шаг дальше, туда, где путь становится опаснее, потому что другого выбора у меня нет.

Город встречает меня тишиной, в которой слишком много следов жизни.

Я вхожу не сразу и сначала стою на границе, где лес отступает, а бетон снова берёт своё. Здесь всё ощущается иначе: воздух становится тяжелее, запахи старые, въевшиеся — пыль, ржавчина, гниль и застоявшаяся влага. Вокруг поднимаются здания с неровными силуэтами, перекошенные и надломленные, так, будто их когда-то скручивало изнутри. Стёкла давно исчезли, и оконные проёмы смотрят пустыми глазницами. Улицы растрескались, асфальт вздыбился и пророс сорной травой.

Я иду медленно, позволяя взгляду цепляться за детали.

Мне хочется представить, каким этот город был раньше. Когда всё рухнуло, я была слишком маленькой, и в памяти не осталось ни картинок, ни звуков прежнего мира. Только обрывки чужих слов, услышанных много позже. Но я всё равно думаю, что здесь была жизнь. Не идеальная и не сказочная — просто жизнь. Люди выходили из этих домов, спешили по своим делам, ругались, смеялись, возвращались вечером с усталостью в плечах. В окнах горел свет, улицы были наполнены шумом и теплом.