Не иду по главным улицам, это первое правило. Широкие проспекты — ловушки, там слышен каждый шаг и невозможно исчезнуть. Сворачиваю в узкие проходы между домами, в переулки, где стены стоят слишком близко и тень держится дольше. Иногда приходится перелезать через завалы, иногда протискиваться боком, прижимая плечи и чувствуя холод бетона сквозь одежду.

Каждый звук заставляет меня останавливаться.

Где-то осыпается штукатурка, и я замираю, считая дыхание, металл скрипит под ветром, и я прижимаюсь к стене. Эхо собственного шага на секунду кажется чужим, и приходится ждать, пока сердце перестанет биться в горле. Прятаться получается легко, это происходит само, тело знает, как стать меньше, как не оставлять следов, как растворяться в пространстве, и думать об этом не нужно, всё делается само.

Иногда мне кажется, что город дышит медленно и тяжело. Он хранит слишком много мёртвого, чтобы быть по-настоящему пустым.

Когда солнце начинает клониться к горизонту, я заранее ищу укрытие. Ночь здесь опаснее дня не из-за темноты, а потому что именно тогда выходят люди. Те, кто живёт за счёт других. Те, кто охотится.

Нахожу здание с уцелевшими стенами и провалом вместо входа. Внутри когда-то был магазин или офис, остались прилавки, ржавые стеллажи, обвалившийся потолок. Пол усыпан костями, не телами, а тем, что осталось после них, черепа, отдельные кости, перемешанные с мусором, тряпьём, сгнившей обувью. Их никто не хоронил, некому было и некогда, люди умирали там, где падали.

Смерть здесь — фон. Если смотреть слишком долго, можно потерять движение.

Выбираю угол, где стены сходятся и меньше сквозняка, затем проверяю выходы и долго прислушиваюсь к тишине вокруг. Только после этого позволяю себе сесть.

Сумка падает на пол глухо. Потёртая, старая, с зашитыми краями. Я открываю её осторожно. Внутри вода, несколько жестяных банок и сухая еда. Я ем немного, экономя не из жадности, а из расчёта. Всё остальное, если повезёт, найду здесь. Если нет, придётся идти дальше голодной.

Жую медленно, прислушиваясь к каждому звуку, делаю маленький, почти символический глоток воды, затем убираю всё обратно, подтягиваю куртку и устраиваюсь так, чтобы видеть вход.

Город не даёт расслабиться. Даже когда глаза закрыты, слух остаётся напряжённым. Я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого треска. Иногда мне кажется, что шаги рядом. Иногда — что кто-то смотрит. Я сжимаю нож, не открывая глаз, и жду. Потом снова тишина.

Так проходят дни, я продолжаю идти, прячусь, жду и обхожу опасные места. Иногда приходится замирать на долгие часы, пережидая, пока мимо проходят чужие, до меня долетают мужские голоса, грубые и хриплые. Я знаю, на что они способны, здесь женщина не считается человеком, здесь она вещь, добыча, способ развлечься, сломать и оставить. Я не герой и не ищу столкновений, я исчезаю раньше, чем меня успевают заметить.

Иногда думаю о Марии, о её дыхании, о кашле, о том, как она смотрела на меня в последний раз. Эти мысли режут сильнее, чем страх, и именно они тянут дальше, когда ноги гудят, когда тело просит остановиться, когда хочется лечь прямо здесь и закрыть глаза. Я не останавливаюсь.

Город тянется бесконечно. Один квартал сменяет другой. Время теряет форму. Я считаю дни не по солнцу, а по усталости. По тому, как тяжелее становится вставать. По тому, как медленнее двигаются пальцы.

Руины начинают редеть. Пространство меняется. Воздух становится другим. Я чувствую это кожей. Сектор А близко. Арея близко.

Стою в тени очередного дома, опираясь спиной о холодную стену, и позволяю себе один длинный вдох. Усталость давит, тело ноет, но внутри есть что-то ещё. Не надежда — решимость.

Я почти дошла.

Крейден

Выхожу с базы, уже одетый, собранный, оружие на месте. Свет дневной, ровный, без резких теней — город проснулся и работает. Здесь не бывает праздных утр. Каждый знает, что ему делать, и делает это без напоминаний.

По дороге тянут ящики со склада — вчерашний рейд уже разобрали. Кто-то сортирует кабели, кто-то тащит фильтры к мастерским, кто-то проверяет теплицы. Металл звякает, люди переговариваются коротко, по делу. Патруль проходит мимо, кивают мне, не останавливаясь. Здесь не замирают при моём появлении. Здесь просто учитывают.

— Доброе, Крейден, — бросает мужчина у распределительного узла.

— Утро, — отвечаю.

Кто-то поднимает руку в приветствии, кто-то просто смотрит и возвращается к работе, в Арее уважение не в словах, а в том, что всё продолжает двигаться. Я иду к Степангару, старому ангару, переделанному под тренировочный сектор, его видно издалека, широкие ворота, укреплённые стены, следы старых ударов на металле. Там всегда шумно, там всегда живо.

По дороге замечаю детей, их немного, в городе их вообще мало, но они есть, и это главное. Двое бегут навстречу, мальчик и девочка лет десяти, грязные колени, взъерошенные волосы, слишком живые для мира, который нам достался. Они не останавливаются, не жмутся к стене и не боятся.

— Крейден! — кричит мальчик, махая рукой.

— Куда несёт? — спрашиваю, глядя сверху вниз.