Иногда в голове появляется мысль, такая тихая и страшная, что я сама боюсь её услышать: может быть, проще было бы не бежать. Проще было бы позволить им догнать. Проще было бы не просыпаться.

Я не отталкиваю эту мысль. Она сидит рядом со мной всю ночь, как тень.

Но я всё ещё дышу.

И это значит, что я всё ещё цепляюсь.

Когда небо начинает светлеть, сначала едва заметно, потом всё увереннее, я понимаю, что просидела здесь до рассвета. Тело ноет, мышцы затекли, губы пересохли. Кордекс держит меня на поверхности, не даёт окончательно рухнуть, но он не убирает тяжесть изнутри. Он не лечит душу. Он не возвращает смысл.

Осторожно поднимаюсь на ноги и выглядываю из здания.

Пустоши при дневном свете выглядят ещё более беспощадными. Голая земля. Обломки домов. Пыль. Ни воды. Ни пищи. Ни укрытия, которое можно назвать безопасным надолго.

Здесь невозможно жить.

Еду тут почти не найти. Если и есть что-то съедобное, то спрятанное слишком глубоко или уже давно обобранное другими. И если люди снова будут прочёсывать эту территорию, они вернутся именно сюда — туда, где я уже оставила след.

Мне нужно уходить.

Потому что иначе я просто умру здесь — от голода, от жажды или от чужих рук.

Медленно выхожу из здания, двигаясь осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Любой хруст под ногой заставляет сердце ускоряться. Любой шорох ветра заставляет напрягаться мышцы. Я оглядываюсь каждые несколько шагов, ищу глазами движение, силуэты, блеск металла.

Я не бегу.

Силы нужно беречь.

Я иду по краю разрушенного квартала, выбирая маршруты, где меньше открытого пространства. Прячусь за стенами, обходя широкие улицы. Иногда замираю, прижимаясь к камню, когда слышу далёкий звук — может быть, птицу, может быть, что-то ещё. Паранойя становится естественной. Я не могу позволить себе расслабиться.

Кордекс поддерживает тело. Я чувствую это — шаги ровные, дыхание устойчивое, несмотря на усталость. Но внутри я сломана. Каждый метр даётся не усилием мышц, а усилием воли.

Пустоши постепенно редеют, разрушенные дома остаются позади, и впереди появляется тёмная линия — лес. Неровная, густая, скрывающая в себе неизвестность.

Лес — это риск.

Но и шанс.

Там сложнее найти. Там больше укрытий. Там, возможно, есть ягоды, корни, вода. Я не умею охотиться так, как умели мужчины из Хардана. Я не знаю ловушек, не умею метко стрелять. Но я могу искать. Могу прятаться. Могу выживать.

Вхожу в лес осторожно, почти на цыпочках, будто боюсь спугнуть саму тишину. Под ногами мягче — земля, листья, корни. Воздух другой — влажный, прохладный, пахнущий мхом и сырой древесиной.

Здесь тише.

И всё равно внутри меня шум.

Я делаю ещё несколько шагов вглубь, оглядываюсь, прислушиваюсь. Каждая ветка, треснувшая под ногой, отдаётся эхом в груди. Я чувствую себя маленькой среди этих стволов, среди теней, которые тянутся по земле.

Наконец я нахожу место — у подножия старого дерева, где корни образуют естественное углубление. Там можно присесть, спрятаться от прямого взгляда. Я опускаюсь на землю, облокачиваюсь спиной о шершавую кору.

Тело гудит от усталости.

Душа — от пустоты.

Смотрю перед собой, на переплетение ветвей, на свет, который пробивается сквозь листву, и понимаю, что не знаю, зачем продолжаю идти.

Мать мертва.

Крейден остался позади.

Мысль зависает внутри тяжёлым осадком, и лес на несколько секунд замирает вместе со мной. Я сижу, уставившись в переплетение корней, и эта тишина слишком плотная, слишком неподвижная, чтобы быть обычной. В груди глухо ноет, а вокруг — ни птиц, ни ветра, ни шороха листвы.

И именно эта неподвижность настораживает.

Сначала я не понимаю, что изменилось. Просто ощущение — чужое присутствие, едва уловимое движение воздуха, напряжение, которое не принадлежит лесу. Потом я слышу тяжёлый шаг.

Кровь резко стынет в жилах. Я поднимаюсь рывком, игнорируя боль в мышцах после бессонной ночи. Ладонь сама ложится на рукоять кинжала, пальцы сжимают её до побелевших костяшек. Я разворачиваюсь лицом к звуку, заставляя дыхание выровняться.

Из-за деревьев выходит мужчина.

Он не прячется. Не крадётся. Идёт прямо. Высокий. Широкоплечий. Движется спокойно, точно зная, куда направляется. На нём тёмная, потёртая одежда, на поясе ножны, в руке меч. Оружие не поднято для удара, но и не опущено — он готов.

Он один.

Я фиксирую это мгновенно.

— Не подходи, — произношу хрипло, но твёрдо.

Он останавливается.

Между нами остаётся несколько метров. Дистанция, на которой можно успеть ударить. Или умереть.

Его взгляд поднимается и встречается с моим.

И по спине проходит холод.