Как он впервые посмотрел на меня — с подозрением, с холодом, но всё же впустил. Как сказал, что если я под его стенами, значит, под его защитой. Как медленно между нами появилось что-то большее, чем просто договорённость. Как однажды он назвал меня своей тишиной — и в тот момент я впервые за долгие годы почувствовала, что могу не быть всё время настороже.

Я позволила себе чувствовать.

И именно тогда всё начало рушиться.

Я изначально пришла к нему с ложью. Я не сказала всей правды. Я скрыла то, что знала о Кордексе. Я боялась. Боялась, что если он узнает всё, он не станет разбираться. Что он выгонит меня прежде, чем я успею получить то, что нужно матери. Что он не поверит. Что сочтёт меня угрозой.

И, возможно, он имел бы на это право.

Я выбрала молчание.

Выбрала риск.

Выбрала спасать одного человека, поставив под удар другого.

И теперь, сидя здесь, в пустошах, я не могу сказать, что была полностью права. Но и назвать себя чудовищем не могу. У меня не было лёгкого выхода. Не было безопасного пути. Был только страх потерять мать и отчаянное желание удержать её рядом ещё хоть немного.

Опускаю взгляд на свои руки, дрожащие, испачканные пылью, и понимаю, что сейчас не знаю, куда идти дальше.

Впереди только бесконечная серая линия горизонта, за которой нет обещаний.

И впервые за всё время, сколько себя помню, во мне нет ни плана, ни цели, ни злости, которая заставляла бы двигаться.

Есть только боль.

И пустоши, которые смотрят на меня так же равнодушно, как смотрел мир двадцать лет назад на маленькую девочку, лежащую на холодном полу.

Я так глубоко ухожу в свои мысли, что перестаю слышать мир вокруг. Пустоши превращаются в размытый фон, а внутри остаётся только Мария, её голос, её руки, её запах трав и дыма, её тихое «всё будет хорошо», которое теперь звучит почти издевательством. Я сижу, обхватив себя руками, и не замечаю, как время проходит, как ветер меняет направление, как тени становятся длиннее.

И только резкий, чужой крик разрывает всё.

— Вон она!

Слова бьют по слуху, как удар по оголённому нерву.

Вздрагиваю и резко поворачиваю голову.

У края дороги, там, где начинается редкая полоса кустарника, стоит один из охранников Хардана. Я узнаю его не сразу — лицо знакомое, но сейчас искажённое, напряжённое, почти злое. Рядом с ним ещё несколько мужчин. Чужие. Оружие в руках. Взгляды направлены на меня.

Он показывает пальцем.

На меня.

В груди мгновенно всё сжимается, но это уже не та беспомощная боль, что минуту назад. Это холодное понимание.

Это они.

Те, кто приходили к дому. Те, кто искали лекарство. Те, кто спрашивали про Кордекс. Те, кто не остановились, даже когда мать ничего не могла им дать.

Я не слышу их слов, но вижу по губам, по жестам, по тому, как они переглядываются — они знают, кого нашли.

Они бегут.

И в этот момент во мне что-то выпрямляется.

Если раньше из меня смогли выбить хоть часть правды, потому что у горла моей матери держали нож, потому что я слышала их угрозы и видела страх в её глазах, потому что верила, что, сказав половину, смогу выиграть время, защитить её и одновременно уберечь Арею, — то теперь всё иначе.

Больше не осталось никого, кем меня можно шантажировать.

Мне не за что торговаться. Не за кого бояться.

И Крейдена я больше не предам.

Не приведу к его воротам ещё одну войну.

Смотрю на свои колени — разбитые, в крови и пыли. На руки — грязные, дрожащие. Тело усталое, измотанное дорогой, слезами, бессонницей. Но под этой усталостью я чувствую другое — разогнанную пульсацию, будто внутри меня включили механизм, который не даёт остановиться.

Кордекс.

Он держит меня. Подталкивает. Разгоняет кровь.

Я медленно поднимаюсь на ноги.

— Стой! — раздаётся крик. — Стой, слышишь?!

Я не отвечаю.

Разворачиваюсь и бегу.

Первые шаги даются тяжело, ноги будто деревянные, но через несколько секунд тело входит в ритм. Воздух рвёт лёгкие, пыль поднимается под подошвами, сердце бьётся слишком громко, но я не позволяю себе оглядываться.

— Стой! — кричат снова. — Держи её!

Слышу топот за спиной. Несколько человек. Быстрые. Решительные.

Бегу в сторону старого квартала — туда, где развалины плотнее, где узкие проходы, где легче потеряться. Бетонные стены стоят перекошенными зубами, окна пустые, чёрные, как глазницы. Я пролетаю через пролом в ограде, перепрыгиваю через куски металла, цепляюсь ладонью за ржавую трубу, едва не падаю, но удерживаюсь.

В голове только одно: не по прямой. Никогда не по прямой.

Сворачиваю резко вправо, потом влево, ныряю в узкий проход между двумя полуобрушенными зданиями. Там пахнет сыростью и пылью, земля усыпана стеклом, и каждый шаг может выдать меня звоном, поэтому я замедляюсь на долю секунды, выбирая место, куда ставить ногу.

За спиной слышны крики. Они разделяются.

— Вон туда!

— Она в квартал ушла!

— Быстрее!