Наша задача - не поругаться до того, как Женьку переведут в штаб. Она мне как сестра. Ее родители раньше дружили с моими, а когда я осталась одна, относились ко мне с особым теплом, жалели бедную сиротку, навещали в детдоме, поддерживали всеми силами и даже помогли поступить в медицинский. Добро я не забываю. Я в неоплатном долгу перед ее семьей.

Однако в груди неприятно тянет и покалывает. Злость берет от Женькиных слов о пациенте Громове, и все мысли снова концентрируются на нем.

Как назло, сегодня на редкость спокойный день – ни одной операции. Не забыться. Время ползет мучительно долго, а я не нахожу себе места.

Бесцельно прогуливаюсь по коридорам госпиталя, дышу запахом цветущей вишни из приоткрытых окон и не замечаю, как оказываюсь напротив реанимации. Словно под воздействием неведомой силы, я толкаю маятниковую дверь, делаю неуверенный шаг… к нему.

Внутри царит полумрак, гробовая тишина пугает, и я ругаю себя за негативные ассоциации.

Некоторое время стою на пороге, почти не дышу и наблюдаю за ним со стороны. Не решаюсь подойти ближе, убеждаю себя, что лучше уйти и доверить пациента коллегам. Они профессионалы, а я в данный момент потерянная, слегка свихнувшаяся слабая женщина с разбитым сердцем.

Свою задачу я выполнила. Чем я могу ему помочь? Разве что навредить…

Однако ноги ведут меня к послеоперационной кровати, взгляд блуждает по спящему мужчине, слух улавливает его размеренное, тихое дыхание. Не отдавая отчета своим действиям, я беру пациента за руку – и огрубелые пальцы едва заметно дергаются в моей хватке, будто он почувствовал меня.

Нахмурившись и не отпуская его прохладную ладонь, я пристально изучаю мониторы. Судя по тому, что я вижу, он идет на поправку. Все показатели в норме.

Пора бы ему проснуться.

- Почему не хочешь возвращаться? – спрашиваю в пустоту.

Снова смотрю на него – и растворяюсь в поразительном сходстве.

Как под гипнозом, я поднимаю руку к умиротворенному, по-мужски красивому и брутальному лицу, невесомо провожу подушечками пальцев по отросшей щетине на волевом подбородке, очерчиваю неровные границы самого глубокого шрама, который пролег через щеку. Слегка касаюсь жестких, потрескавшихся губ.

Его пульс учащается, веки двигаются – и под бешенство приборов он медленно открывает глаза. Я замираю, когда он смотрит прямо на меня, слабо улыбается, а потом сипло, мягко произносит:

- Привет.