Когда я, обессиленная и высосанная до дна, наконец, отключаюсь, то мне впервые снится не Слава, а загадочный пациент госпиталя, удивительно похожий на него.

2.2

* * *

Несколько дней спустя

Мой вынужденный отпуск из-за глупой неосторожности превратился в больничный. Организм сдался. Наутро после годовщины я проснулась с невыносимой головной болью и высокой температурой, на протяжении следующих суток плашмя пролежала в постели, не выходя из комнаты.

Клара Степановна носила мне бульон и чай, но я ни к чему не притрагивалась. Прибитая вирусом и апатией, смотрела в потолок. Мне нужны были эти двадцать четыре часа, чтобы перезагрузиться, встряхнуться и продолжить свое существование.

Как только я встала на ноги, сразу же вернулась в госпиталь. Привычно загрузила себя работой, но мысли то и дело уносились в реанимацию. Я одергивала себя каждый раз, когда оказывалась у массивных дверей, за которыми он боролся за жизнь, и мысленно давала себе пощечину.

Это не он!

Мирон Громов – абсолютно другой человек. Я смалодушничала и подняла его документы. Изучила данные «от» и «до», подсознательно ища совпадения. Даже прагматичному до мозга костей врачу иногда хочется верить в чудо. Но факты – упрямая вещь… Мирон на два года младше моего мужа, родился в другом городе, никогда не был женат. Из общего у них только группа крови, довольно распространенная – вторая положительная.

Это не он… Чудес не бывает.

- Слушай, Аврора, я сегодня новенькому капельницу меняла в реанимации, - с порога сообщает Женька, залетая ко мне в кабинет без стука. – Ты же его оперировала? Тебе не кажется, что он копия твоего Славы?

- Может быть, немного похож, - пожимаю плечами, делая вид, что занята историей болезни. – Но это не он, - повторяю как мантру.

- А, ну, как скажешь. Тебе виднее, - легкомысленно отмахивается она. И вдруг мечтательно вздыхает: - Красивый мужик, жаль, что в себя не приходит.

С трудом подавляю в себе неуместный укол ревности. Нашла о чем беспокоиться, Аврора! За свою честь суровый офицер как-нибудь сам постоит. Лишь бы в чувство пришел и выздоровел.

- Не очнулся? – импульсивно вскидываюсь, метнув в подругу встревоженный взгляд.

- Не-а, и прогнозы плохие, - тянет она равнодушно, с ленивой тоской разглядывая свои коротко состриженные ногти. От яркого, искусственного маникюра ей пришлось отказаться, чтобы работать в медицине, и она искренне возмущена такими строгими требованиями. Я же понимаю одно - Женьке здесь не место. К пациентам ее подпускать нельзя – угробит.

Желание проверить, как он там после ее "внимательного" ухода, вспыхивает с новой силой.

- Он крепкий, выкарабкается, - чеканю твердо.

«Только попробуй не выжить! Не для того я тебя с того света вытащила, чтобы потерять», - мелькает в мыслях. Сердце заходится, словно он и правда мой мужчина.

- Чур, тогда я его себе заберу, - хихикает Женька, но спотыкается о мой строгий, предупреждающий взгляд. У нее одни глупости на уме, а у меня мясорубка орудует в груди, превращая внутренности в фарш. – Да шучу я, расслабься. Никаких отношений на посту! Уяснила.

Подмигнув мне, она подносит ладонь ко лбу, имитируя, что отдает честь, берет конфету из вазы на столе и, виляя бедрами в коротком халате, выходит из ординаторской. Успокаиваю себя тебя тем, что скоро ее в нашем госпитале не будет.

Наша задача - не поругаться до того, как Женьку переведут в штаб. Она мне как сестра. Ее родители раньше дружили с моими, а когда я осталась одна, относились ко мне с особым теплом, жалели бедную сиротку, навещали в детдоме, поддерживали всеми силами и даже помогли поступить в медицинский. Добро я не забываю. Я в неоплатном долгу перед ее семьей.

Однако в груди неприятно тянет и покалывает. Злость берет от Женькиных слов о пациенте Громове, и все мысли снова концентрируются на нем.

Как назло, сегодня на редкость спокойный день – ни одной операции. Не забыться. Время ползет мучительно долго, а я не нахожу себе места.

Бесцельно прогуливаюсь по коридорам госпиталя, дышу запахом цветущей вишни из приоткрытых окон и не замечаю, как оказываюсь напротив реанимации. Словно под воздействием неведомой силы, я толкаю маятниковую дверь, делаю неуверенный шаг… к нему.

Внутри царит полумрак, гробовая тишина пугает, и я ругаю себя за негативные ассоциации.

Некоторое время стою на пороге, почти не дышу и наблюдаю за ним со стороны. Не решаюсь подойти ближе, убеждаю себя, что лучше уйти и доверить пациента коллегам. Они профессионалы, а я в данный момент потерянная, слегка свихнувшаяся слабая женщина с разбитым сердцем.

Свою задачу я выполнила. Чем я могу ему помочь? Разве что навредить…

Однако ноги ведут меня к послеоперационной кровати, взгляд блуждает по спящему мужчине, слух улавливает его размеренное, тихое дыхание. Не отдавая отчета своим действиям, я беру пациента за руку – и огрубелые пальцы едва заметно дергаются в моей хватке, будто он почувствовал меня.