- В вас говорит благодарность, и это нормально в сложившейся ситуации. Я же просто выполняла свою работу. Знаете, сколько мужчин за все время побывало на моем операционном столе, и каждый из них по-своему мне признателен. Некоторые так же, как и вы, в любви признавались.

- Давайте не будем… о других, - резко осекает меня и кривится так, будто ревнует. Мельком поглядывает на мою грудь, где под халатом спрятана обручалка. Мирон успел ее заметить - такие, как он, ничего не пропускают. – Я не они. У меня самые серьезные намерения.

- Вы собственник, Громов? – спрашиваю смело. Он кивает без промедления, снова вызывая острое дежавю. – А я однолюб, - выпаливаю я на одном дыхании, инстинктивно дотрагиваясь пальцами до цепочки.

Проследив за моим жестом, Мирон мрачнеет и теряет запал, будто внутри него потух фитиль. Горячая чашка поскрипывает в его напряженных руках, и он отставляет ее в сторону, чтобы не раздавить. Берет паузу, но это не капитуляция, а, скорее, передышка перед следующим наступлением, когда необходимо восстановить резервы и поменять стратегию.

- Верность - прекрасное качество для женщины, - произносит он с тоской и легким налетом зависти. - Ему повезло.

- Не сказала бы, - цежу сдавленно, стараясь не смотреть Мирону в лицо. С грохотом опускаю свою чашку на стол рядом с его. Звенит фарфор, кофе расплескивается на бумаги. - Его нет в живых.

- Что произошло?

Приятный хриплый баритон звучит ровно и спокойно, часы мерно тикают на стене, отсчитывая наше время, глубокая ночь располагает к откровениям. Громов не сводит с меня глаз, молча протягивает руку к моей, накрывает дрожащую ладонь, поглаживая пальцы. В простом мужском жесте столько защиты и тепла, что вся боль, которую я так долго сдерживала внутри, неожиданно выплескивается из меня вместе с тонкими ручейками слез и скорбными словами.

- Он был военным, как и вы, тоже служил на флоте. Уверял меня, что ничем не рискует – болтается в консервной банке без дела и тянет лямку, - цитирую Славу с горькой улыбкой. Он выражался жестко и грубо, когда речь заходила о службе, и закрывался, оберегая нас с матерью от переживаний. – Видимо, он заскучал в таких тепличных условиях, поэтому когда ему предложили новый контракт, подписал без сомнений. Подробности не раскрывал ни мне, ни матери. Сказал лишь, что это важно и так надо. Подшучивал, что вернется героем…

- Кхм, это по-нашему, - понимающе покашливает Громов, двигаясь ближе ко мне, незаметно придерживает свободной рукой напрягшийся пресс. Футболка задирается, обнажая свежие шрамы, но он сразу же их прячет. Я вспоминаю, в каком состоянии он поступил, и злюсь на проклятых мужчин, которые рискуют собой, не думая о чувствах близких. – Такая работа.

- …а вернулся в закрытом гробу, - заканчиваю фразу, выпуская из разрывающейся груди обреченный всхлип. - Я даже не видела его и не успела попрощаться.

Задыхаюсь, будто копье вогнали в сердце. Насквозь.

Не понимаю, зачем раскрываю свою раненую душу незнакомцу, как будто ищу утешение в копии Славы. Спустя три года он снова рядом, из плоти и крови. Ломает барьеры, вскрывает нарывы, с головой окунает меня в день, когда все случилось. Топит в давно забытых чувствах. И сам же исцеляет.

Он держит меня за руку, стирает костяшками пальцев слезы с моих щек, утешает по-мужски неумело, но настойчиво. Мне хочется обнять его и одновременно ударить за то, что он меня бросил, хотя поклялся любить вечно.

- Может, пора отпустить? – шепчет он, наклоняясь к моему лицу. Наше дыхание на секунду сплетается, и все ориентиры смазываются, как что-то неважное.