Ульяна Александровна – медик с большим стажем, для которой наш госпиталь давно стал вторым домом, а персонал - семьей. Я сбилась со счета, сколько спускалось приказов из центра сократить всех пенсионеров, но каждый раз я отстаивала ее кандидатуру. Она специалист старой закалки, с советскими принципами и, несмотря на возраст, высокой работоспособностью, такие сейчас на вес золота. Мне есть с кем сравнивать. Недавно Женьку в госпиталь устроила, свою подругу детства, и пожалела об этом – она не справляется и слишком легкомысленно относится к профессии. Благо, скоро в штаб переводится – для нее там влиятельный отец теплое место выбил.

Мы же с Ульяной Александровной так и будем здесь служить людям, несмотря ни на что. Обе одинокие и чем-то похожие. У нас ничего не осталось, кроме медицины.

- Состояние? – бросаю коротко и сухо, словно речь не о человеке, а о задании, которое необходимо выполнить. В этих стенах нет места эмоциям.

- Критическое. Требуется срочная операция.

- Кто он?

- Мирон Громов, военный разведчик, морпех. Тридцать шесть лет. Получил тяжелое ранение на задании. Первую помощь оказали и направили к нам, потому что мы «с того света вытаскиваем даже самых безнадежных», - гордо цитирует она фельдшера санавиации.

- Вытащим.

В несколько шагов пересекаю небольшую ординаторскую, склоняюсь над раковиной за ширмой, сбрызгиваю лицо ледяной водой. Встречаюсь со своим отражением в круглом зеркале. Тяжело вздыхаю.

- Девочка, на тебе лица нет, - озвучивает мои мысли Ульяна Александровна, подойдя сзади. По-матерински бережно полаживает меня по сгорбленной спине. – Совсем извела себя, осунулась, поплохела. Немудрено, если проводишь по несколько операций в день. Может, не надо набирать столько дежурств?

- Все в порядке, я справляюсь, - отмахиваюсь, промокнув лицо бумажным полотенцем. - Завтра у меня выходной – пригласили на крещение сына одного офицера, которого я спасла в прошлом году. Так что снова стану мамой.

- Тебе бы не крестной, а настоящей стать, - причитает старшая медсестра. Порой мне кажется, что она заменяет мне мать. - После тридцати пора задуматься о своих детях.

Стиснув зубы до боли, я отворачиваюсь к шкафчику, нервно распахивая створки. Достаю из нагрудного кармана медицинского халата маленькую фотографию, три на четыре, бережно провожу пальцем по изображению. Со скупой армейской улыбкой на меня смотрит Слава - хотя бы так он всегда со мной. В ответ могу лишь злиться на него за то, что он подписал тот роковой контракт три года назад. И ушел навсегда, хотя обещал мне «долго и счастливо».

- Есть только один мужчина, которому я хотела родить ребенка, - оставляю снимок на полке, чтобы переодеться. И тихо выдыхаю: - Точнее, был.

1.2

На плечи ложатся теплые ласковые руки, и я на секунду опускаю ресницы. Порой так хочется побыть слабой, сорваться в исцеляющую истерику и поплакать на чужом плече, но у меня на это никогда нет времени. Меньше пятнадцати минут до поступления пациента, которого надо украсть у смерти.

Каждая спасенная мной жизнь - это компенсация за то, что я не могу вернуть мужа. Мое личное успокоительное, будто я играю в пятнашки со старухой с косой.

- Пора двигаться дальше, Аврора, - нашептывает Ульяна Александровна. – Бегать на свидания вместо того, чтобы пропадать в стерильных палатах госпиталя. Влюбляться, соблазнять мужиков, строить отношения… Ты же такая молодая и красивая. Сколько лет ты уже держишь траур?

- Три года, - резко и широко я распахиваю глаза. Смотрю на календарь, хотя и так знаю сегодняшнюю дату – она высечена на сердце каленым железом. – Ровно три года.

- Годовщина сегодня? Соболезную, - шелестит над ухом с жалостью. - Как время летит. Домой бы тебе…

- Там еще хуже, - выбираюсь из объятий старшей, снова обрастая броней. - Все напоминает о нем.

- Сняла бы квартиру и съехала от свекрови.

- Я не могу ее бросить. Она сильно болеет и… у нее больше никого не осталось. Как и у меня.

- Подумай о себе, девочка, - оставляет она напутствие прежде, чем выйти из кабинета, а я снова смотрю на себя в зеркало.

От красавицы Авроры, которую он любил, осталась блеклая тень с мешками под глазами. Призрак. Иногда мне кажется, что меня похоронили вместе с ним.

- За работу! – приказываю сама себе.

В прохладном коридоре госпиталя пусто, медицинская бригада ждет меня в операционной, из приоткрытого окна доносятся звуки винтов и сирена санавиации. Мельком бросаю взгляд на площадку как раз в тот момент, когда из вертолета выносят пациента. Я не вижу его – слишком далеко, но сердце необъяснимо заходится в груди, а невидимая сила толкает меня вперед. Я ускоряю шаг, чтобы быстрее преодолеть пролет между блоками, пулей влетаю в пропускник.

Дыхание сбивается. Я не могу унять внезапно накатившее предчувствие, от которого в груди закручивается тугой узел.

Впервые со мной такое...