Захлёбываясь болью, я взял кастрюлю и шагнул из квартиры через коридор. Грубым стуком ударил в дверь Ады. Она открыла, явно спросонья.

— Джонатан?

Я сунул кастрюлю ей в руки.

— Никогда больше не оставляй еду у меня в квартире, — процедил я и развернулся, вернувшись домой, оставив её стоять в дверях, растерянную и ошеломлённую.

10. Ада

10. Ада

Я стояла с кастрюлей спагетти в руках, пока Джонатан не захлопнул дверь мне прямо перед лицом, так громко, что в ушах звенело. Но дело было не в резкости. Меня поразило другое: по его щекам текли две одинокие слезы.

Он плакал.

А я совершенно не понимала почему? Чем я так его задела?

И тут меня осенило.

Это был рецепт Леоноры.

Чёрт.

Я готовлю его столько лет… он стал одним из моих привычных блюд. И я напрочь забыла, что именно его мама научила меня готовить эту пасту.

Как же глупо с моей стороны.

Я вообще не подумала. А ведь должна была.

Джонатан всегда кажется таким собранным, словно всё внутри у него под контролем. Никогда не скажешь, что он горюет. Но теперь стало ясно: он просто мастерски прячет то, что творится у него внутри.

Эта голая боль, проступившая на его лице… мне самой стало трудно дышать.

С того дня, как мне сообщили о гибели папы и Леоноры, я выплакала столько, что казалось слёзы уже закончились. Но Джонатан тогда не плакал. Ни в офисе. Ни на похоронах. Ни в один из тех дней, когда мы общались после.

Увидеть его слёзы... это сбило меня с ног.

У меня сердце сжалось до боли. Мне захотелось подойти, обнять его, сказать, что он не один в своей потере.

Но нет. Это была бы ошибка. Джонатан из тех, кто бежит прочь при малейшей попытке утешить.

Я вернулась в квартиру, оставила кастрюлю на кухне и снова легла в постель. Заснуть было почти невозможно: перед закрытыми глазами снова и снова всплывало его лицо, растерянное, сломанное.

Я накосячила. И понятия не имела, как это исправить. А может, он и не хотел, чтобы я исправляла.

Может, лучше сделать вид, будто ничего не случилось.

На следующий день я до обеда ходила кругами — подойти к нему, спросить, в порядке ли он? В итоге, как трусиха, так и не решилась.

К вечеру я уже сама ждала: придёт ли он постучать как обещал? Обычно он приходил около восьми. Но восемь прошло. Потом девять. К десяти я уже укрывалась одеялом, а он так и не появился.

И тут меня охватила паника. А вдруг он обиделся?

Решил, что я нарочно приготовила блюдо его матери? Что я пыталась ткнуть его носом в то, чего он сам избегал? Это же чудовищно.

Хотя… скорее всего, он просто застрял в собственной тоске и не нашёл сил зайти ко мне.

С этими мыслями во мне проснулась совершенно иррациональная потребность позаботиться о нём. Я уже выбралась из постели и собиралась пойти постучать к нему, как вдруг застыла. А если он хочет побыть один? И моё навязчивое участие только сильнее разозлит его?

Да и стучать в дверь в середине ночи не лучший план.

Я снова забралась в постель. И так и пролежала до рассвета, в клубке тревожных мыслей о нём.

Ближе к обеду в "Пайнбрук Лодж” я обсуждала изменения в плане ухода с Берни — одной из наших подопечных, когда взгляд зацепился за знакомую машину у входа. Сердце застучало быстрее, радость и тревога сцепились в драке. Джонатан приехал? Значит, он больше не злится? Или приехал сказать, что я должна освободить квартиру? В душе я просто надеялась, что ему уже не так больно, как в субботу.

Постояльцы быстро заметили машину, в комнате зашушукались и оживились.

После прошлой волны сплетен я мечтала, чтобы он никогда больше не появлялся здесь лично. Но так и не успела попросить, чтобы он в следующий раз просто позвонил. И вот он снова здесь. Я уже ощущала, как по комнате растёт восторженное волнение — жители тянули шеи, разглядывая его блестящий чёрный Porsche.

Джонатан вышел из машины, застёгивая свой идеально сидящий пиджак и снимая солнечные очки, которые наверняка стоили дороже всех моих сумок вместе взятых. Почему он всегда выглядит как с обложки журнала?

Я, в сравнении с ним, часто чувствовала себя… ну, слегка помятым плюшевым мишкой.

Кто-то одобрительно присвистнул. Почти уверена — это была Джеки. Да благословит Господь её лёгкие. Не так много восьмидесятисемилетних способны на такой свист.

— Опять кавалер Ады явился, — провозгласила Феломена, довольно потирая ладони. — Сейчас будет шоу.

— Вот бы мне хоть одну ночь с таким красавчиком, — мечтательно добавила Берни, с которой я как раз консультировалась.

— Всю ночь? — хохотнула Феломена. — Я бы и пятнадцатью минутами довольствовалась.

— Я бы и крошки в постели ему простила, — добавила Джеки.

— Он сын Леоноры. И вы это прекрасно знаете.

— Ну ладно-ладно, — примирительно рассмеялись они. — Мы просто любуемся.

— И перестаньте говорить пошлости, — добавила я, чувствуя, как краснеют уши.