Она отказалась выбирать, а значит, выбрала его.

И я потерял её навсегда.

А потом, слушая Аду на похоронах и в разговоре… я начал сомневаться. А вдруг я ошибся? Что если, несмотря на всё, Коннор Роуз был единственным хорошим мужчиной в её жизни?

Некоторые ответы лучше не знать. Я мог не выдержать правды.

На следующую ночь я постучал к Аде. Она открыла дверь, неловко улыбнулась.

— Всё хорошо. Спасибо, что проверил.

— Спокойной ночи, — сказал я. Она закрыла дверь.

Как-то… слишком сухо. Я не ожидал такой краткости и почувствовал себя отверженным. Нужно взять себя в руки, ей просто нужна уверенность, что всё в порядке. Мы не друзья, она не собирается приглашать меня на чай с булочками.

В понедельник в кабинет зашла моя сестра Мэгги.

— Я бегу на встречу. Коротко, — рявкнул я. Утро было паршивым: мучительный сон про маму… мост, я бегу, а она всё дальше и дальше. Никогда не достать.

Я почти никогда не был груб с Мэгги. Она единственный человек, с которым мне действительно приятно общаться. Просто застала не в то время.

— Ты в порядке? Спишь нормально? Ты выглядишь уставшим.

— Спасибо. Очень любезно, — буркнул я, собирая документы. — Что тебе нужно?

— Окей, если ты сегодня такой, то ладно, — она достала сложенный листок. — Хотела отдать тебе контакты психолога по работе с утратой. Шей и его отец ходили к ней после смерти его мамы. Её очень хвалят.

Я посмотрел на имя и номер, внутренне сжавшись — делиться тем адом, в котором живу, я был не готов.

— Спасибо.

— Позвонишь?

— Может быть.

— Думаю, тебе стоит. Ты не в себе.

— Мэгги, я сказал может быть. Если будешь давить, я порву визитку и выкину, — она моргнула, обиженная. Я вздохнул: — Прости. Я подумаю. Но сейчас мне нужно на встречу.

Она ушла. А я почувствовал себя куском дерьма. Мэгги не заслужила такого.

Я попросил Терезу подготовить дорогой чай, чтобы сгладить мою грубость.

Я ненавидел это состояние. Словно выбит из колеи.

Неделя прошла почти одинаково: работа, дом, проверка Ады. Она всегда открывала дверь в мягкой домашней одежде. Иногда с распущенными густыми тёмными волосами, иногда с хвостом или косой. И у меня появлялось странное желание распустить её волосы самому.

Разговаривали мало: короткие «привет» и «всё хорошо». Почему меня так тянуло спросить, как прошёл её день? И почему мне хотелось, чтобы она спросила о моём?

Она так и не появилась, а когда наступила суббота, я постарался держаться подальше, зная, что она придёт убираться в квартире. Меня очень напрягала эта ситуация, хотя именно я её и предложил. Мне не хотелось, чтобы она убиралась у меня дома, но я подозревал, что она не согласится жить по соседству, если будет чувствовать себя объектом благотворительности. Ей нужно было знать, что она отрабатывает своё проживание.

Поэтому я снова повёл Лиссу на ужин; только в этот раз, когда я попытался завершить вечер целомудренно, она выглядела расстроенной.

— Если ты ничего не чувствуешь, можешь честно сказать, Джонатан. Я не обижусь.

— Прости?

Она издала раздражённый смешок.

— У нас уже четвёртое свидание, а ты даже не поцеловал меня в щёку. Ну же, я вижу, что я тебе не нравлюсь.

И вновь я почувствовал себя куском дерьма. Я использовал её как отвлечение от своего горя, и это было несправедливо по отношению к ней.

— Прости. Клянусь, дело не в тебе. Просто у меня сейчас сложный период, и, вероятно, это не лучшее время, чтобы мне с кем-то встречаться.

— Всё нормально. Я понимаю, — сказала она удивительно спокойно, обняв меня. — Надеюсь, что бы там ни происходило, всё скоро уладится.

Я вернулся в квартиру вскоре после одиннадцати. Она была пустой и до блеска убранной. А что это за запах?

Следуя за призраком памяти, я прошёл на кухню, где на плите стояла красная кастрюля. Сверху лежала записка, написанная неровным, торопливым почерком. В почерке Ады было что-то дикое, что-то, что притягивало.

Джонатан,

Я приготовила слишком много спагетти (всё ещё не привыкла готовить только на одного). В общем, подумала тебе может понравиться.

Ада.

Я поднял крышку, и аромат чеснока, томатов, базилика и оливкового масла ударил мне в нос. Это были не просто спагетти. Это был мамин рецепт. Я узнал его по тонкому уксусному оттенку соуса. Это не типичный ингредиент итальянской кухни, но мама любила добавлять его, говорила, что так блюдо становится бодрее.

Почти автоматически я выдвинул ящик, взял вилку, накрутил спагетти и сунул в рот.

На вкус точь-в-точь мамины спагетти, которые она готовила бесчисленное количество раз, когда я был ребёнком. Волна эмоций накрыла меня. Я уронил вилку, закрыл кастрюлю и… заплакал. Впервые с тех пор, как узнал о её смерти.

Я не мог… не мог это есть. Не мог даже нюхать это. Нужно было избавиться от блюда.