И прежде, чем я смогла что-либо сказать, я вновь почувствовала, как меня затягивает в его воспоминания. Все закружилось, и вот я уже оказалась в другом мире — мире Вешна, неподалеку от сверкающего источника. Его магический свет завораживал и пугал одновременно.

Я заметила Михаэля и Мону. Они стояли возле источника, и я осторожно подлетела поближе, чтобы услышать их разговор.

— Это очень мощный источник, — сказал Михаэль, его голос звучал обеспокоенно. — Не уверен, что его открытие принесет что-то хорошее.

— Ты понимаешь, какой силой мы теперь обладаем? — воскликнула Мона, ее глаза горели восторгом. Она крепко обняла Михаэля, словно пытаясь убедить его. — Мы прошли все испытания! Мстислав — это наш шанс жить так, как мы всегда мечтали!

Но Михаэль не разделял ее энтузиазма. Его взгляд был мрачен, а голос дрожал от сомнений.

— И что? — бросил он, нахмурившись. — Духи сказали, что у всего есть своя цена. Это ему решать, когда прийти за оплатой своего дара. И кто знает, что он потребует взамен? Какова будет эта цена?

— Да брось ты! — крикнула Мона, раздраженно махнув рукой, и тут же побежала прочь, словно не желая больше слушать его предостережения.

Я хотела последовать за ней, но мир вокруг меня начал меняться. Вспышка света, и я оказалась в огромном зале, сверкающем золотом, серебром и драгоценными камнями. Это был замок, полный роскоши, но в нем ощущалась пустота, словно он был лишен души.

У камина, на массивном кресле, сидела Мона. Она была уже постаревшей, ее лицо отражало усталость и недовольство. Перед ней стоял мольберт, на котором она рисовала портрет Михаэля.

— Последний штрих, — сказала она, не глядя на него, ее голос звучал раздраженно. — Давай, создай свет в своей руке. Это будет потрясающий портрет.

Михаэль стоял неподалеку, его лицо было мрачным, а глаза — потускневшими.

— Ты держишь в руках силу, которую мы никому не отдадим, — продолжала Мона, ее голос наполнился холодным удовлетворением. — И мы будем использовать ее, как захотим. Ты это понимаешь?

Я смотрела на них и пыталась осознать, что именно я вижу. Это было лишь отражение прошлого? Или нечто большее, что должно было предупредить меня о грядущем?

— Ты снова за свое, — пробормотал Михаэль, и в его ладони вспыхнул ослепительный свет, напоминающий солнечное сияние. Оно озаряло комнату, отбрасывая длинные тени на стены.

Я замерла, глядя на это волшебство. «Это та самая картина, которую я видела в доме Лухарис, — промелькнуло у меня в голове, — и которая теперь украшает замок Михаэля! Вот это да».

— Давай поговорим серьезно, — нарушил мое замешательство Михаэль, его голос звучал твердо, но в нем ощущалась усталость. — Мы больше не молоды, а ты все еще отказываешься от идеи завести детей.

Его взгляд был напряженным, пристальным, словно он пытался достучаться до сердца Моны.

— В нашем королевстве для них нет места, — отрезала она, ее тон был холоден, как ледяной ветер.

— Неправда, — отрезал он раздраженно, сжав кулаки так, что свет в его ладони затух.

Мона вздохнула, ее лицо на мгновение помягчело, но затем она снова подняла на него взгляд, полный упрямства.

— Ты знаешь, о чем я говорю, Михаэль, — ответила она с недовольством, ее голос звучал ровно, но где-то в глубине угадывалась скрытая боль. — Я хочу наслаждаться временем с тобой, а не утопать в материнских заботах. Пойми, я тебя слишком люблю, чтобы делить тебя и себя с кем-то еще.

Она отвернулась, будто боялась встретить его взгляд, но продолжила:

— Дети изменят меня. Я буду слишком занята ими. В итоге ты окажешься один.

— Не останусь, — возразил он, нахмурившись, а затем его лицо озарила легкая усмешка. — Я буду радоваться детскому смеху вместе с тобой.

Но Мона покачала головой, ее глаза были полны твердости.

— Нет, — сказала она, и в ее голосе зазвучала нотка отчаяния. — Я ценю свою свободу, Михаэль. Я не хочу попадать в ловушку материнства. Мы — могущественные маги, использующие свою силу не по назначению, и рано или поздно за это придется заплатить. Дети станут слабым звеном в этой цепи, и ты это знаешь.

Михаэль молчал, его лицо стало непроницаемым, но в глазах горел огонь противоречий.

— Прошло уже больше века, — наконец сказал он, сдерживая раздражение. — Мы бессмертны, и нам ничего не угрожает! Разве ты не видишь?

Мона усмехнулась, но в ее улыбке не было радости.

— Но мы постарели, Михаэль, — прошептала она, ее голос стал тише, почти нежным. — Не так, как могли бы, но за эти сто лет мы стали старше. А я не хочу стареть.

Ее слова повисли в воздухе, словно тяжелый груз, который невозможно было сдвинуть. Михаэль посмотрел на нее с неприкрытым отчаянием, но не нашел, что сказать.