— Потому что Ремесло основано на обмене. Мы отдаем и получаем что-то взамен. Вот почему мы не можем просто наколдовать себе еду или воду: используйте магию, чтобы заставить поле расти, и через год земля превратится в пустыню. Если бы мы направили души в Змей, их сила вернулась бы к нам, и они стали бы еще голоднее. Все, что мы можем сделать, это усыпить их, и то только если будем осторожны. — Она выпила за него бокал вина. — Выпьем за то, чтобы мы были осторожны.

— Выпьем за это. — Он выпил. — Почему бы не оставить Змей в покое? Пусть они спят.

— И однажды они проснутся, независимо от того, позовем мы их или нет. Наши бабушки и дедушки боялись Аквель и Ахаль. Я думаю, мы должны использовать их, а не прятаться от них.

Калеб не знал, что и думать. В ее глазах горел закат.

— Может, ты и права.

***

Они стали чаще видеться, хотя Калеб не решался назвать даты их встреч. Да, они целовались, но между ними не возникало романтических отношений. Мэл изучала окружающий мир, разбивала его на части. Во время их совместных прогулок каждая мистическая пьеса, реклама или пустая витрина магазина означали что-то о жизни или ремесле, религии, политике или поэзии. Находиться рядом с ней было все равно что испытывать прилив гениальности и предвкушения. Они танцевали, разговаривали и снова танцевали.

Их встречи были долгожданной передышкой после дел, связанных с грядущим затмением: нужно было заключить договоры страхования с демоническими силами, обеспечить права на водопользование, удвоить патрули Стражей на случай непредвиденных обстоятельств или волнений. Каждый день он погружался в пророчества о конце света, ожидая, когда наступит ночь и Мэл придет ему на помощь.

Он хранил в кармане талисман из акульего зуба, но каждый раз, когда ему хотелось упомянуть о нем, он вспоминал о смерти Элли и их схватке под озером Севен-Лиф и решал подождать.

Мэл вернулась к бегунам на утесе в образе богини в белой коже, никак не объяснив свое отсутствие. Калеб не стал бежать вместе с ней, а остался ждать рядом с Баламом и наблюдал за ней.

Она парила в потоках воздуха, прыгала и кувыркалась, перекатывалась и бежала. Она была обезьяной, пламенем, вспышкой, ангелом, демоном в полете. Оказавшись между небом и землей, она была самой собой. Приземлившись, она стояла на земле легко, словно один неверный шаг мог разрушить почву под ее ногами.

За неделю до затмения, на пирсе Мониколы, рядом с бурлящим Паксом, он показал ей зуб.

Он покачивался в ее пальцах, освещенный закатным солнцем.

— Копил говорит, что он сгорел, когда Элли умерла.

— И ты думаешь, что это значит, что она не была безумной. Что она предала меня. Предала нас. Отравила водохранилище "Яркое Зеркало" и все остальное.

— Похоже на то. Не так ли?

— У тебя одно объяснение, — сказала она. — Возможно, она все это время работала против тебя. Или ее завербовали только после того, как она увидела богов в "Ярком Зеркале" и решила, что не может быть частью вашего мира. Ваш противник связал бы ее по рукам и ногам, заключив с ней негласную сделку. Когда мы обратили ее силу против нее самой, часть ее могла просочиться через эти узы и разрушить этот зуб.

— Я в это не верю. Должно быть, она всегда была радикалкой.

Она грустно улыбнулась.

— Почему?

— Она проработала в "Семи Листьях" всего несколько недель. Люди не меняются так быстро.

— Может, ты не так хорошо знаешь людей, как тебе кажется. Ты плохо справился с озером Семи Листьев. И я тоже. Кем бы мы стали, если бы остались там?

— То, что мы там делаем, конечно, отвратительно, но я не хотел выпускать демонов на волю в городе.

— Сомневаюсь, что это было ее целью. — Она опустила зуб.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, Элли не хотела причинять вред. Думаю, она хотела вернуть то, что потеряла. Семь Листьев напомнил ей об этой утрате, и она отреагировала единственным известным ей способом. — Когда он непонимающе посмотрел на нее, она попыталась объяснить. — Она видела страдающих духов и хотела облегчить их боль. Это было началом. Все остальное, сила, безумие, предательство, пришло позже.

— Их боль ужасна. Но нам нужна эта вода. Она должна была это понимать.

— Оправдывают ли наши нужды наши методы?

Он вспомнил мучения под озером и ничего не ответил.

— Мы родились вместе, — сказала она, — люди и боги: наши первые царапины на стенах пещер впустили их в этот мир. Мы скучаем по ним. Думаю, Элли тоже по ним скучала. Я ей сочувствую.

— Ты скучаешь по нашим богам?

— А почему бы и нет?

— Они обагрены кровью.

— Как и я. Как и ты. Как и этот город. Ты, кажется, думаешь, что это не одно и то же, убивать ради богов или ради воды. В любом случае жертва в конце концов погибает.

— Почему бы не найти другой пантеон? В Искаре до сих пор есть боги, и они прекрасно уживаются друг с другом. Оргии и экзистенциализм, иногда сожженные зубры, а то и щупальца. Кажется, так даже лучше.

— Но боги Искара, не наши.

— А, понятно, нам нужно сохранить наше наследие. Что дальше? Сожжешь Бледнокожих в Стоунвуде?