Они выбрались из лабиринта коридоров, магазинов и парковок, примыкавших к стадиону, и нашли бар с грубо нарисованной вывеской, на которой были допущены орфографические ошибки, и мускулистой молодой женщиной, охранявшей вход. Тео подмигнул вышибале, когда они вошли, и женщина замялась, не зная, стоит ли ей улыбнуться в ответ. Тео и Сэм посмеялись над ее замешательством и нашли свободную кабинку. В баре Калеб пил джин и слушал, как они спорят об искусстве, вере, спорте и алкоголе. Сэм взяла на себя оплату счета: ее "Городская гротескная живопись" была продана на аукционе, и, хотя она по-прежнему занималась живописью, она больше не бедствовала.

Через час в баре стало душно, и они вышли на прохладную улицу. Тео поймал безлошадный экипаж, и лошадь повезла их через весь город, лавируя в потоке машин, к "У Анджей". Пока они катили по ночному городу, Калеб вспомнил их последнюю поездку в экипаже, спешку и ужас того вечера, когда вода стала черной.

Сэм не нравился "У Анджей". Она неловко ерзала в их угловой кабинке, разглядывая брокеров в темных элегантных костюмах, которые пили дорогие коктейли и смеялись, как богачи.

— Как можно расслабиться в таком месте? Думаешь, кто-то из них хоть раз видел что-то настоящее?

— Что реально? — спросила Тео, помешивая свой напиток.

— Разве ты не знаешь? — ответила она с ухмылкой и коснулась лица Тео. Рядом с глазом Сэм виднелся небольшой шрам, появившийся после беспорядков. Калеб не спрашивал, как она была ранена. Он не хотел слышать ответ.

Через час он извинился и поднялся по винтовой лестнице на крышу. Он смотрел на город, на море и на Станцию залива, едва различимый на горизонте. Город сиял внизу и над головой, огни небоскребов отражались в облаках и в черной глади гавани. Соленые брызги смешивались с горьковатым хининовым привкусом его джина с тоником.

— Тебе стоит пойти к ней, — сказала Тео, когда нашла его.

— Ты уверена, что стоит оставлять Сэм одну? Она может спалить все здание.

— С ней все будет в порядке. И тебе стоит извиниться перед Мэл.

— Я не хочу об этом говорить.

— Ты за всю ночь ни о чем другом не говорил.

— Я вообще ни о чем не говорил.

— Вот именно.

Он прислонился к перилам балкона и свесил голову вниз: до следующей ступени пирамиды четыре этажа, потом еще четыре и так далее. В окнах из песчаника горел свет: там были другие бары или люди, задержавшиеся на работе и погрузившиеся в бумажные лабиринты.

— Это она должна извиниться передо мной, — сказал он, хотя знал, что это неправда. — Я не сделал ничего плохого. — И это тоже прозвучало как ложь. Воздух здесь, наверху, свежий, прохладный и чистый, не терпел лжи. Он сделал глоток. — Да и что я ей скажу?

— Для начала извинись за то, что вел себя как идиот. Можешь добавить: я был на взводе. Мы только что спасли город от безумного некроманта, и у меня проблемы с религией, но это не дает мне права осуждать тебя. Можешь сослаться на то, что твой отец сумасшедший, и это делает тебя чувствительным к этой теме.

Следующий глоток джина слишком долго задерживался у него во рту, и, проглотив его, он вздрогнул от неприятного ощущения.

— Да. — Отвернувшись от мира, он прислонился к перилам и проследил за взглядом Тео, направленным на алтарь в центре крыши. — Извинится, — сказал он, проверяя, как это звучит. — Даже если я прав.

— Ты хочешь быть правым или хочешь быть с ней?

— А разве нельзя и то, и другое?

— Может быть, позже. С ее точки зрения, ты оскорбил ее, оскорбил ее покойных родителей и бросил ее на Драконьем Хребте, где ей не с кем было остаться, кроме тех же Стражей, которые убили ее семью. Сейчас самое время упасть к ее ногам и молить о прощении.

— Когда ты так говоришь, я действительно веду себя как придурок.

— Да.

Они смотрели на камень.

— Эй, — сказал он наконец.

— Да?

— Последние несколько месяцев ты была мне настоящим другом в этом вопросе.

Она пожала плечами и отпила свой односолодовый виски.

— Я рада, что у вас с Сэмом все получается.

— Правда? Я имею в виду... — Она рассматривала созвездия, отражающиеся в ее виски и в кубиках льда. — Она замечательная. Дикая. По-моему, она слишком необузданная. Она ушла во время беспорядков, когда тебя не было. Я не смогла уговорить ее остаться. Она сказала, что должна быть там, где сражаются люди.

— Художники.

Она не ответила.

— Ты ее любишь?

— Думаю, да. Я не знаю. Дерьмо. Может быть, я просто даю тебе все эти советы, потому что сама в отчаянии и могу помочь тебе, даже если не могу помочь себе.

— За отчаяние, — сказал он и поднял свой бокал. Она тоже подняла свой и направила его в сторону алтаря.

— И за разбитые сердца, — добавила она, и они выпили.

31