Раскат — от горизонта до горизонта, через всё небо...

Громов. Гром. Как символично. Как жестоко. Как точно.

Чай я так и не выпила.

Сирень — бросила в урну.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Он увидел меня.

Я стояла на тротуаре — с пустым стаканчиком чая, без сирени, без будущего, и он увидел. Через стекло. Через арочные окна. Через смех и бокалы и белые скатерти.

Наши взгляды встретились. На его лице произошло что-то, что длилось меньше секунды, но я поймала: дрогнуло. Скула. Мышца. Тень.

Задвинулось, как шторка на иллюминаторе. Как будто ему кто-то внутри скомандовал: лицо — в ноль.

Он извинился перед гостями. Встал. Застегнул пиджак — одну пуговицу, машинально, тем жестом, который я видела тысячу раз. И пошёл ко мне.

Дверь ресторана. Ступеньки. Тротуар. Дождь — уже не капли, а стена. Тёплая, майская, отвесная. Он вышел без зонта, в этом идеальном костюме, и остановился передо мной.

Руки — в карманы. Небрежно. Спокойно. Как будто мы случайно столкнулись на улице и ему немного неудобно, но не более.

Волосы намокли мгновенно — тёмные, тяжёлые, прилипли ко лбу. Я вспомнила, как убирала их пальцами — каждый раз, когда он выходил из душа, мокрый, горячий, пахнущий мужским гелем для душа.

Я запускала пальцы ему в волосы, и он наклонял голову, и закрывал глаза, и на одну секунду мой Гром становился не грозой, а котом — мягким, послушным, моим…

А теперь это будет делать другая. Та, которая сидит на моём месте. Которая откидывается спиной к его груди. Которая — «правильная жизнь».

— Зачем ты пришла? — спросил он. Ровно. Буднично. Как спрашивают «который час».

— Я не пришла. Я шла мимо. С работы. Домой... Наш дом, Саша. Помнишь? Тот, с обоями, которые мы клеили вместе и ты ругался, что пузыри не разглаживаются?

Он молчал. Стоял — руки в карманах, подбородок чуть вверх, взгляд — мимо. Не на меня. Сквозь.

— Кто она?

Молчание.

— Кто она, Саша?! Значит, Ира была права? Она видела вас в машине! В нашей машине! Которую ты якобы оставляешь в аэропорту!

Капли стучали по его плечам. По моим. По асфальту между нами — полтора метра, которые казались километрами.

— Я подам на развод, — сказал он. — Завтра. Это всё, что тебе нужно знать. Через адвокатов оформим.

— Это всё, что мне нужно знать?! — я шагнула к нему. Ближе. Так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь мокрый пиджак. — Пять лет, Громов! Пять лет — и «это всё, что тебе нужно знать»?! Как ты мог? Ты мужик или кто?!

— Уля, не устраивай сцен.

— Сцен?! Ты стоишь перед рестораном, где только что объявил о помолвке с другой, и просишь меня не устраивать сцен?!

Гром. Раскат — низкий, долгий, от края до края неба. Как будто небо раскололось пополам.

Громов. Гром... Как символично. Как больно.

— За что ты так со мной, Саш? — тише. Почти шёпот. Дождь глушил слова, но я знала — он слышит. Он всегда слышал меня. Даже когда не хотел.

Он повернул голову. Посмотрел, впервые за весь разговор, прямо на меня. Голубые глаза — цвета неба, которое сейчас было чёрным от туч. Пустые. Как выключенные экраны.

— Не люблю больше.

Три слова. Короткие. Ледяные. Каждое, как хирургический зажим, который пережимает артерию: раз — и кровоток прекращается. Раз — и ты перестаёшь чувствовать. Раз — и всё.

— Не любишь, — повторила я. Вслух. Чтобы услышать, как оно звучит. Звучало — как диагноз. Окончательный. Не подлежащий пересмотру.

— Я долго не знал, как тебе сказать. Жалел, наверное. Или… — он помедлил, и в этой паузе мелькнуло что-то — тень, секунда, миг — что-то, что я не могла прочитать. — Или хотел оставить тебя любовницей… Думал ещё. Не решил. Кто горячее в постели… Она победила.

Секунда.

Одна секунда — между его последним словом и моей рукой.

Пощёчина.

Звонкая. Хлёсткая. Такая, что моя ладонь загорелась, и его щека.

Он не двинулся. Не закрылся. Стоял — с повёрнутой головой, с мокрыми волосами, с красным следом моей руки на скуле. И молчал.

Дождь лил. Гром грохотал. Мы стояли — двое мокрых людей на тротуаре, напротив ресторана с арочными окнами, где его новая жизнь ждала за белой скатертью…

— Ты знаешь, что самое страшное, Громов? — сказала я. И мой голос — мой собственный голос, который я не узнавала — был ровным. Спокойным. Мёртвым. — Не то, что ты изменил. Не то, что ты врал. И даже не то, что ты назвал нашу жизнь ошибкой перед толпой незнакомых людей.

Пауза. Дождь.

— Самое страшное, что ты сделал это так легко. Как выдернул провод из розетки. Щёлк — и темно. Пять лет — щёлк. И ты стоишь передо мной с руками в карманах и лицом, на котором ничего нет. Вообще ничего. Я для тебя — обои с пузырями, которые не разгладились… Ремонт не удался — сносим.

Я отступила. На шаг. На два.