Я даже придумывала фразы. «Саш, нас теперь трое.» Нет, слишком прямо. «Громов, тебе скоро понадобится ещё одна подушка в кровати.» Глупо. «Привет, папочка.» Совсем глупо. Да и плевать. Скажу как скажу. Главное — его глаза.

По дороге сорвала веточку сирени — машинально, проходя мимо куста у забора. Поднесла к лицу. Вдохнула. Закрыла глаза. Сирень — это он. Это наше. С первого дня, когда он пришёл ко мне с охапкой и сказал: «Она пахнет, как ты улыбаешься».

Каждую весну — сирень. На день рождения. На годовщину. Просто так. Охапками, корзинами, вёдрами. Я смеялась: «Громов, у нас скоро вся квартира зарастёт!» А он: «И хорошо. Будем жить в сиреневом лесу. Ты и я.»

Ты и я. И теперь — ещё кто-то. Маленький. Крошечный. Наш.

Небо затянуло. Тучи — тёмные, низкие, майские, те, что приходят быстро и уходят с грозой. Но мне было всё равно. Пусть дождь. Пусть гроза. Пусть что угодно. Потому что это была самая лучшая весна в моей жизни.

Центр города. Я замедлила шаг — захотелось чаю. И круассан. И сесть на минуту, и просто побыть с этим чувством — наедине, без спешки, без больничного света.

Рядом — ресторан. Красивый, с огромной верандой, арочными окнами, белыми скатертями. Не мой уровень, но посмотреть приятно. На веранде — люди, бокалы, негромкий смех, живая музыка. Чей-то праздник. Чья-то красивая жизнь, в которую я подглядываю, проходя мимо с бумажным стаканчиком и веточкой сирени.

Я подняла глаза.

И увидела его…

Александр.

Мой Саша. Мой Гром.

Мозг ещё не понял, а тело уже узнало. По развороту плеч. По посадке головы. По тому, как он держит бокал — двумя пальцами, за ножку, с той небрежной элегантностью, которой не учат, с которой рождаются.

Он сидел за большим круглым столом — в деловом костюме, тёмно-синем, который я не видела раньше. Вокруг — люди: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях. Важные, статусные, с лицами людей, которые привыкли, что им принадлежит мир.

Но я не видела их лиц. Я видела только его.

И — её…

Она сидела справа от него. Там, где всегда сидела я. На моём месте. Рядом с моим мужем.

Светлые волосы — уложенные дорого, красиво, волосок к волоску. Платье — не кричащее, но из тех, которые стоят столько, сколько я зарабатываю за два месяца.

Тонкие пальцы с идеальным маникюром на ножке бокала. Прямая спина. И улыбка — спокойная, уверенная. Улыбка женщины, которая не волнуется. Потому что ей не о чем волноваться.

Первая мысль — радостная. Глупая, наивная, детская: он вернулся раньше! Командировку сократили! Можно прямо сейчас — подбежать, обнять, прижаться, вдохнуть его запах и выпалить при всех: «Саша, я беременна!»

Я даже шагнула вперёд.

И тогда он встал...

Поднялся из-за стола — высокий, широкоплечий, красивый. Мой.

И положил руку ей на талию.

Не мимолётно. Не случайно. Привычным жестом — уверенным, собственническим, тем самым, за которым стоит не один вечер. И не два. И не десять.

Притянул к себе.

Она откинулась спиной к его груди — привычно, естественно, как откидываются к человеку, который стоит сзади каждый день. К моей груди. К груди, на которой я засыпала пять лет. К груди, в которую я утыкалась, когда плакала. К груди, которая была моей.

Он взял бокал. Улыбнулся. Улыбкой, с ямочками, от которой я потеряла голову и не нашла.

— Я долго жил с ошибкой… — сказал Александр.

Я слышала. Через стекло, через шум улицы, через стук собственного сердца — слышала. Потому что я всегда его слышала. В любом шуме. В любой толпе. Его голос — низкий, ровный, который я узнала бы из тысячи.

— Но с сегодняшнего дня я свободен. Мы с Валерией начинаем новую жизнь. Правильную. Так, как должно было быть.

Аплодисменты. Кто-то поднял бокал. Кто-то засмеялся.

Он наклонился и поцеловал её. В висок. Нежно. Так, как целовал меня, когда я засыпала у него на плече.

Теми же губами. Тем же движением…

Мир не рухнул. Нет.

Мир — остался. Всё осталось: веранда, бокалы, смех, музыка, майское небо, тучи, запах сирени. Всё — на месте. Только я — исчезла. Меня вычеркнули. Стёрли. Из его жизни, из его фразы, из его будущего — аккуратно, как вычёркивают пациента из списка, когда он больше не приходит на приём.

«Я долго жил с ошибкой».

Ошибкой. Это я. Пять лет. Наша свадьба. Наши ночи. Наше утро. Наш сиреневый лес. Турник, на котором он висел три часа. «Она сказала да!» — на весь двор. Всё это — ошибка. Весь я — ошибка.

А правильная жизнь — вот она. Блондинка в дорогом платье, с хозяйской улыбкой, на моём месте.

Я стояла на тротуаре.

С бумажным стаканчиком чая в одной руке. С веточкой сирени — в другой. С конвертом в сумке, в котором — его ребёнок. Наш ребёнок. О котором он не знает. И, видимо, не узнает.

Дождь. Первые капли — крупные, тяжёлые — упали на асфальт. Потемнели пятнами. Одна — на конверт в открытой сумке. Расплылась на белой бумаге — как слеза на письме.

Гром. Далёкий. Глухой.